paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. Бродский, том III


Идея прочитать стихи Бродского в качестве биографического сюжета сплошняком от первого к последнему, близится к завершению.

Прочитывая, раз в полгода, очередной том, приходишь, в конечном счёте к достаточно банальной гегелевской триаде.

Первый, «молодецкий» том (1957 – 1965), особенно ритмичный, моторный даже, ритмизованный, показательно прикреплен к достаточно локальной (всё познаётся в сравнении с другими частями биографии) территории Советского Союза.

Второй том (1966 -1978), переломный, на который приходится вынужденная эмиграция, является расшатываемым, расшатанным антитезисом первому; выпущенный на свободу, Бродский обретает возможность путешествовать, а так же анжамбеманить, составляя поэтические реестры и списки, страсть к которым захлёстывает и кризисный третий том (1980 – 1993).

Кризис начинается в конце 80-х, когда количество написанного начинает уменьшаться (1979-ый, выпадает как из второго, так и третьего тома совершенно неслучайно), в период с 1978-го и до нобелевского 1987-го не превышает и десятка в год (восемь, семь, шесть, восемь, пять, три, четыре, шесть).

Подавляющее число поэтических текстов этих лет связано с путешествиями и выстраивается в пунктирный, но травелог; служит тематическим расширением в ситуации, когда любимые, важные, коренные темы оказываются исчерпанными.

«Что до сказанного мной, мной сказанное никому не нужно – и не впоследствии, но уже сейчас…» (3, 110)



Нобелевская премия (в 1986 написано шесть стихотворений, а в 1987-м уже 22) даёт Бродскому серьёзный толчок, буквальное второе дыхание, позволяя вернуться к уже проговоренному на новом, «олимпийском» уровне, расширяя количество путевых стихов.

Чем дальше в мраморный лес – тем дальше от Родины и дома; каждый текст (подобно японским трехстишьям, цепляющим реперные точки) должен становиться как можно более объёмным (не количественно, но качественно, путём сочетания разных ракурсов, подходов, дискурсов и стилей) – отныне он и есть единственно возможный дом.
Единственно возможная Родина.

Разумеется, когда тема не касается путешествий (хотя даже путеводительные тексты написаны как бы от лица человека, постоянно возвращающегося в одну и ту же точку).

Хотя эта точка в нигде, в пустоте, в экзистенциальном, постоянно нарастающем холоде (один из самых употребляемых образов третьего тома – мрамор).

Крайне важно вправить вывих, сделать вид, что отныне всё идёт так, как должно идти – движенье к смерти, болезнь к смерти, медленное остывание, выдыхание кислорода и сдувание воздушного шарика как единственно понятные (возможные, прогнозируемые) повороты (спрямления) жизненного сюжета.

Тут ведь что важно: советская жизнь (основа его основ, системы ценностей, культурных и каких угодно архетипов) была очевидна и чётко расчерчена не только для проницательного Бродского, но и любого советского человека.

Логика старения, совпадающая с шахматными полями дозволенного и недозволенного, расписанием пятилеток и медленной борьбы за бытовую комфортабельность.

Выброшенный из привычного расписания вовне, он в буквальном смысле утратил почву под ногами и у него образовался «лишний день», когда все планы порушены и некуда больше спешить, нормальная такая метафизическая интоксикация, преодолеть которую Бродский пытается «суммой знаний, накопленных человечеством», культурой-искусством, философией-религией.

Так, вероятно, и появляются Зимняя эклога и Летняя…
«В этих широтах все окна глядят на Север, где пьёшь тем больше, чем меньше значишь…»

Но нельзя заглядывать в пустоту безвозмездно; без последствий.
Любые стили и реалии – лишь знаки, отсылающие к тем или иным культурным меткам, но не к сути, их в культуре породивших, явлений, поверх которых Бродский и выписывает, как на коньках по льду, свою экзистенцию.

Рождественский цикл и комментарии к нему (в интервью П. Вайлю и С. Волкову) вскрывают <типичный> механизм образования расхождений между означаемым и означающим.

Но точно так же Бродский относится не только к религиозному опыту, но и ко всем прочим (до единого) явлениям мiра и духа – от постоянно, ни к селу и ни к городу поминаемых ангелов, постоянно звучащей бемоли, эстетике барокко («Муха», «Фонтан», «Облака») до образа далёкой родины, становящейся с каждым днём всё более и более условной («Вертумн»).

И даже к чувствам к «М.Б.»: каждый из посвящённых ей текстов становится бледной копией предыдущих посвящений, точно поэт решил воплотить в жизнь банальный тезис о невечности ничего (и в первую очередь, себя) под луной.

Locations of visitors to this page


«Наряду с отоплением в каждом доме
существует система отсутствия. Спрятанные в стене
её беззвучные батареи
наводняют жильё неразбавленной пустотой
круглый год, независимо от погоды,
работая, видимо, от сети
на сырье, поставляемом смертью, арестом или
просто ревностью. Эта температура
поднимается к вечеру. Один оборот ключа,
и вы оказываетесь там, где нету
никого…»


В триаде «смерть, арест и ревность» эмблематически сжата биография Бродского (стимулы и основные мотивы творчества).
«Смерть» стоит здесь на первом месте.
Tags: дневник читателя, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments