paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Б.Березовский в Чердачинской филармонии


Филармонический оркестр Адика Абдурахманова «Классика» зависает между камерным и большим, но ближе он, всё-таки, к камерному, с преобладанием смычковых и куцыми духовыми, впрочем, играющими чисто и аккуратно.

Утяжеление звучания, обычно придаваемое деревянными и медными, «Классике» не особенно нужно – звук они выдают густой, маслянистый и, сообразно местной школе, а так же неважным музыкальным инструментам, простуженный, с пониженным балансом.

То есть, имеет место, с одной стороны, количественная редукция, с другой – субъективно-ситуационная; при том, что коллектив трепетный и участливый, тянущийся за лидером и музицирующий вдумчиво, без механистического чтения поверх партитуры.

Видно же, что «Классике» все ещё важно расти и развиваться, с каждым концертом завоёвывая всё новые репертуарные сложности.

При том, что Абдурахманов (а я даже помню, как он начинал) умудряется и в таких колченогих условиях выстроить собственную трактовку .

И в прелюдии к моцартовской «Женитьбе Фигаро», с которой концерт и начали; и, так же, в последовательном распределении сопроводительных симфонических слоёв Первого фортепианного концерта Чайковского, в урезанном виде ставшего каким-то особенно балетным… прозрачным…

Собственно, нынешний концерт Борис Березовский и подарил «Классике», работая на них в вполоборота, и время от времени усмиряя себя, даже не темп свой, но, скорее, темперамент, опыт.



Делая это естественно и просто, без малейшей звёздности и снисходительности, равный равным, коллега коллегам.

Особенно это было заметно в Первом фортепианном концерте Чайковского, где Березовский вступил и «погнал» столь мощно, что «Классика» начала гирями виснуть у него на руках.
Тут же, сориентировавшись, солист перещёлкивает тумблер внутреннего соответствия и очень быстро выравнивает счёт.
И далее, оркестр и пианист идут, рука об руку, вместе, сообща подготавливая особенно эффектную коду.

Получается, что встретились, схлестнулись две разных планеты, две совершенно разных музыкальных реальности; с одной стороны, тёмный, зимний город с концертным залом на берегу реки, с другой – та самая рождественская звезда, неожиданно пробившаяся сквозь толщу облаков, ментальных, географических и каких угодно.

Голографический свет этой звезды словно бы раздвинул рамки местной сцены, нарисовав внутри «театра» нечто принципиально иное – и по химсоставу и по наполнению, и по смыслу.

Да, мне очень хотелось посмотреть на игру и поведение Березовского вне столичных стен, корректирующих если и не коренные особенности стиля (феноменологически точного, чёткого, идущего как бы не от плеча, но от запястья; из-за чего любые касания клавиш хочется, вспоминая Леонардо да Винчи, обозвать мазками со сфумато, что позволяет сочетать перламутровую дымку, обволакивающую каждый звук с буквалистской фотографической чёткостью), то способы восприятия.

Нынешний концерт позволил насладиться сравнением дискурсов в самой высшей степени; до сих пор сижу, смакую.
Выйдя к Стенвею, развёрнутому перпендикулярно авансцене, солист не обнаружил стула для своей помощницы, переворачивающей ноты, поэтому, встав из-за концертного рояля, пошёл к кулисам искать стул, нашёл, начал.

Девятый фортепианный концерт Моцарта разгоняется постепенно, позволяя поиграть (только если слегка) в некоторую дистанцированность и отстранённость.
Разрешая, порой, синкопированную и слегка (почти неощутимо) приджазованную микрозадержку с едва более сильным нажимом (+ педаль).

Березовский играл расскованнее, чем в БЗК с Симоновым и раскрепощённее, чем на концерте памяти Баршая в КЗЧ, не отрабатывая статус, но именно что помогая коллегам.
Тем более, что зал в чердачинской филармонии небольшой, из-за чего возникает непреходящее ощущение неофициального, едва ли не домашнего музицирования.

Это позволило выявить то главное, что мне в его искусстве нравится – тот самый основной, но постоянно трансформируемый мессидж, что возникает при определённом (точнее, запредельном) уровне мастерства, когда уже ничего не мешает общению и обмену.
Только выдающийся специалист своего дела умеет выстроить прямой интенциональный мост из головы в голову, поверх других голов, играя будто бы специально для тебя.

С близкого расстояния в игре Березовского видно «домашнее задание», тщательно проработанный дома текст, на который уже поверх черновых «болванок» накладываются импровизации текущего момента.

И если Рихтер «врачевал наложением», будто бы транслируя свой многослойный философический опыт с горних высей непостижимого и недостижимого Олимпа, Березовский, сибарит и труженик, сопящий возле Стенвея как бурлак у баржИ, всегда исключительно точен в передаче «здесь и сейчас».

Когда он, похожий на Пьера Безухова, играл в БЗК Первый листа и его же «Пляску смерти», то есть, опусы своего приблизительного ровесника (Листу, сочинявшему первые сочинения, было около сорока, Березовскому слегка за сорок), выглядело это «витязем на распутье»: земную жизнь пройдя до половины, куда ж нам плыть?

Лист, расставшись с карьерой исполнителя-виртуоза, тормознулся в Веймаре, для того, чтобы полностью предаться углублённому сочинительству (и, зная его биографию, понимаешь, что дальше листовский серьёз будет только усугубляться, пока не доведёт его, как Арамиса, до аббатского сана).

Это вовсе не означает, что Березовскому обязательно следует бросить гастролировать и заняться чем-то иным; я про другое: солистом-виртуозом он уже стал; многое совершил, что же дальше?

Когда на сегодняшних бисах, Березовский на пару секунд замер на дирижёрском месте, открывая Адику место в партитуре Первого фортепианного концерта Чайковского, с которого нужно играть коду, я поймал себя на том, что один Плетнёв у меня уже есть…

…впрочем, я-то про соответствие времени и месту; в данном случае, холодному Чердачинску и горячему приёму, стоячей овацией, которой, измотанный джетлагом и акклиматизацией, он вовсе даже не злоупотребил, быстро её оборвав и бегло обозначив на рояле сначала «Лебедя» Сен-Санса и «Рождественскую ёлку» Владимира Ивановича Ребикова, точно так же, как и в БЗК, а, затем, «Прелюдию» Рахманинова и, уже вместе с оркестром, повторил финал самого что ни на есть Первого.

Себя «в полный рост» можно давать, когда есть что.
Техническое совершенство необходимо Березовскому не само по себе, оно – средство, а не цель (как у Мацуева или покойного Петрова); Березовский даёт слушателю рему, мясо, то есть, самое важное, что может быть на концерте, поэтому как-то особенно выпячивать себя ему уже не нужно – он же бурлак, а не сноб или звизда.

Заработчанин, но не халтурщик (хотя бисы набросал уже абы от обязательной программы избавиться) и даже не ремесленник.
Ну, да, художник (см. выше).

Хотя (первый раз увидел у Березовского такое) – в особенно бравурных и темпераментных пассажах из Чайковского, требовавших особенно ловкой координации с дирижёром и оркестром, увлекшись, Борис позволил себе пару раз несколько романтических жестов со вскидыванием рук.

Не так акцентировано и пошлО, как это делает уже упомянутый барабанистый Мацуев, но, скорее всего, увлекшись самим процессом помощи и взаимодействия; как человек, делающий сложную, интересную работу, выступающую на лбу каплями пота.

И это вышло не отступлением от магистральной линии поведения, но расширением поведенческого диапазона, де, да, и так умею, говна-пирога, ничего же сложного!

Поэтому <всё то, что написано чуть выше> и Первый Чайковского вышел у Березовского не как глянцевые «картинки с выставки» или обложка журнала «USSR», но констатация такого вот очевидного факта концерта большого исполнителя в небольшом провинциальном зале перед теми, кто долго ждал и специально пришёл, несмотря на холод, темноту и удалённость зала.

И перед теми, кто разучивал ноты и без конца репетировал, дабы не ударить в грязь лицом перед заезжей знаменитостью, зарабатывающей хлеб в буквальном поте лица своего.

И уже за всем этим встающую Россию с её бескрайними территориями, по которым блуждают циклоны и антициклоны, с карманами, набитыми дармовым снегом; своеобразно понимаемой тягой к культурным ценностям, вскакивающей время от времени прыщём на переносице и много ещё чего – от сотворчества и гордости за «своих» до толчеи в тесном гардеробе, совершенно по-российски не предназначенном для такого количества публики.

Березовский - медиум и медиатор, причём буквальный; многоканальный транслятор, совмещающий в одной изоленте массу параллельных кабелей - и с формой, и содержанием, и с диалогом, и с монологом, и общение и передача, и исповедь, и сладкоголосое ремесленничество, и, наконец, прямой, без посредников, путь к композиторам и обратно.


Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, концерты, музыка, физиология музыки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments