paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Брамс. Березовский, Гутман, Мороз. КЗЧ


Снова ходил на Брамса, пора отдельный тэг заводить.
Это, конечно, отдельный вопрос отчего именно Брамс оказывается сегодня (но только ли сегодня) в Москве самым, пожалуй, исполняемым зарубежным композитором-классиком; есть в его приспособляемости, видимо, да в сентиментальной дырявости и доходчивости то, что хочет в себе видеть средне статистический посетитель филармонических концертов.

Совмещение сразу нескольких противоположных планов (чёрствости и задушевности, мелодичности с усложнённой многоступенчатой, многосоставной аранжировкой) делает Брамса уютным и, по-антикварному, поддерживающим самосознание на неопасно повышенном градусе.

Брамс почти всегда внешен по отношению к ситуации (исполнительской, слушательской, историко-культурной, социально-политической) и главной интригой исполнительских особенностей является это самое скольжение по границе попадания или не попадания внутрь.
Заигрывание со сгибом, танцы по наклонной плоскости.

Собственно так на концерте и играли - в первом отделении Трио для фортепиано (Борис Березовский), скрипки (Святослав Мороз) и виолончели (Наталия Гутман) № 1, а во втором к ним, для исполнения Фортепианного квартета №2 добавился ещё и альт (Эллина Пак).

Оба опуса, точно драгоценности, оказались выложены на чёрные бархатные подушечки, дополнительно подчёркивающие огранку блистательных гарнитуров, слегка запаздывающих по отношению к комнатной температуре; прохладных, если не холодных.



Трио долго подготавливали, настраиваясь и подробно рассаживаясь, укореняясь как за круглым кухонным столом для долгого разговора.
Играли сдержанно, преувеличенно внимательно друг к другу, уступая соседям первенство первого плана, для того, чтобы те, в свою очередь, переуступили эту очередность другим.
Мурлыкающее фортепиано Березовского, меланхолического романтика, чья отчуждённость [застёгнутость на все пуговицы, джентльменство] подразумевает невидимую без окуляра внутреннюю магму (вообще без влаги).
Причём чем больше сдержанности и аккуратности в подаче, тем больший накал страстей <мнимых ли, подлинных> скрывается.

Звук Гутман, тягучий и густой, сгущающийся в почти осязаемое вещество ожидания; в подёрнутый переменчивой облачностью, фон неба, встающего за городскими домами и всеми этими обыденными делами, творимыми за окнами с их неповторимым московским светом.
В этой компании только скрипке (на ней играет сын Гутман) дозволительно истериковать в полный голос.

Но каждый из этих трёх был, точно из скетча в начале учебника английского языка про осколки подарочной вазы, завёрнут в свою отдельную, гофрированную бумагу.
Никакой дуэли и никто не торопится сходиться, переуступая полномочия, точно пятясь назад, в темноту; из-за чего на первый план выступает экзистенциальная пустота, зияющее отсутствие, обращённое к портрету Олега Кагана, стоящему тут же (концерт посвящён его юбилею и открывает XII фестиваль его памяти).
Оттого Гутман в чёрном одеянии, в античной сдержанности, одновременно, почему-то похожая [когда играет] на Беллу Ахмадулину.
Оттого так неровен Мороз.

Фортепианный квартет начали как бы невзначай; первые такты Березовский взял, точно пробуя ф-но для настройки, а уже через пару секунд в эту комнату вошли трое остальных.
Альт (на ней играла жена Бориса Березовского), скрепивший быка и трепетную лань, позволил смычковым выступить единым фронтом, от части к части [брамсово сочинение имеет несколько вычурную, нарочитую структуру] скрепляясь в нерасторжимое более единство одного настроения на всех.

Водоотталкивающая <два "о", два "т"> подкладка, по которой фортепианные каскады Березовского скатывались, не теряя формы каждой капли, неожиданно набухла, хотя и не пропиталась влагой - Гутман осталась всё такой же невозмутимой <паркой>, делающей важную и сложную работу внутри своего обморока или омута; Березовский таким же джентельменистым, просто к скрипке добавился альт и нерв стал объёмнее.
Пика дачное застолье интеллигентных и воспитанных людей достигло пика в скерцо (вторая часть), дополнительно укрепившись в третьей (адажио), чтобы начать скотомизироваться в финальном аллегро.

Теперь "по процедуре".
Увидев в афише концерт, составленный из двух камерных опусов я обрадовался и поспешил; уж лучше будет мало музыки, чем много.
И если есть выставки одного шедевра, то отчего не делать небольшие программы, тем более, если сам Брамс и набор исполнителей подталкивают нас к выводам о прелестях домашнего или же, на худой конец, салонного исполнительства?

Два камерных сочинения при таком освещении можно рассмотреть "на крупном плане", закопавшись внутрь трактовки, не торопясь прожить и пережевать услышанное. Перебирая переживания.
Однако, устроители концерта, подделываясь под охлос и его представления о прекрасном, не удержались и добавили в концерт дополнительные номера, сдвинув жанр (и, соответственно, форму переживания) куда-то вбок.

Солянка не получилось такой ухабистой, как это вышло на концерте памяти Рудольфа Баршая, однако, чистоты эксперимента не соблюли. Увы.
А счастье было так возможно.

Для начала Борис Березовский исполнил вариации на темы Паганини из "Французской тетради", затем под его стильный и дружественный аккомпанемент было спето четыре романса.
После антракта, перед заявленным в афише Квартетом, зачем-то сыграли финал Сонаты для скрипки и ф-но (Мороз и Березовский), не давший ничего ни душе, ни сердцу.
Но зато занявший какое-то там количество минут, впрочем, рассеивающих и без того рассеянное слушательское внимание...
(большинство вчерашних меломанов находилось в глубоко запенсионном возрасте, что не мешало им молитвенно внимать божественным инструментам, аплодировать между частями тишайших квартетных ломтиков и рваться в гардероб, не дожидаясь пока Гутман соберёт все цветы и возложит их к портрету Когана.
Впрочем, я уже давно заметил - самые экзальтированные слушательницы, обычно первыми бегут в гардероб, не дав как следует дозвучать главной секунде концерта между звучанием и началом оваций)

...эти бонусы и бисы (лучше бы, конечно, было эти куски исполнить на бис, чтобы дать мне хотя бы гипотетическую возможность выбора или же ориентировать мой предконцертный настрой более адресно) пошли, тем не менее, в зачёт, выказав какой же, оказывается, замечательный пианист Борис Березовский.

Первый раз слушал его живьём и покорён этой, оттуда, из рихтеровских времён (но, тем не менее, отнюдь не старомодной) рассудительностью и сдержанной <мурлыкающей> цельностью <обволакивающей каждую ноту, но, при этом, не теряющей её - так, если по всем правилам, в своём соку готовится [томится] перловая каша>, когда игра есть общение и сообщение.

Причём, в отличие от других, скажем, Луганского или же, самого неинтересного из современных пианистов, Мацуева, это надмирная [но не религиозная, а вполне светская] разреженная плотность вышла у Березовского легко и просто, само собой.
Как само собой разумеющееся.

Когда самое важное (эмоциональное, едва ли не кричащее) проговаривается как бы в проброс, скороговоркой.
Без какой бы то ни было акцентуации, технической или психологической, хотя пианист, разумеется, делает вид, что ему проходится обуздывать свой неукротимый темперамент, зашитый в дорогой костюм.

Про скороговорку и в проброс, вопрос, конечно, интересный [не в первый раз ловлю себя на этом] - недоговоренность, как этой ей на роду написано, вызывает прилив дополнительного интереса.
И если исполнитель (музыкант, или художник, режиссёр или литератор) недоговаривает красноречиво, хочется понять что же именно таится за этой сдержанностью.

Тут. разумеется, важно не передержать [вопрос опыта и вкуса], чтобы мессидж не оказался окончательно дырявым, пошлым. Полым.
Оловянным-деревянным: "громко" не означает автоматически "наполненно".



Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, фестивали, физиология музыки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments