paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. А. Ильянен "Le Quai des Convalescents"


У Ильянена всего важнее сочетание сюжетной <психологической> прозы и дневника; этот зазор между совсем уже личным, обнажённым, обнажаемым и посредственным [то есть, передаваемым с помощью нарративного посредника, не равного автору].

И рассказ - не рассказ, и дневник - не дневник, фикшн и non-fiction в одном флаконе: "Людмилка подарила шампунь французский, гель для душа – в одном железном тюбике, похожем на тюбик с краской. Таков нынче дизайн..."

Этим Ильянен и интересен, начиная с самого первого большого текста, "И финн", опубликованного "Митиным журналом" и вплоть до последнего, "Roman, roman" опубликованного там же.

Все эксперименты и открытия Ильянена связаны именно с этим смешением, порой, совершенно нечитаемым, как в «Бутик Vanity», дискурсов и жанров.

Вот и теперь, "Набережная исцелённых" публикуется в израильском толстяке "Зеркало" почти следом за синтаксическим абсурдизмом поэтической трилогии Саши Соколова, ваяющего поэтическую псевдореальность из осколков псевдореальности языковой и литературной; смешивая в неравных пропорциях "самовитое слово" и "заумный язык" футуристов, дадаизм ничевоков и чинарей с лёгким недомоганием авангардных западных поветрий.

Обрывки незаконченных фраз, мусор междометий, фразеологические сращения и извращения нанизываются на отсутствующий цемент скрепления одним только едва намеченным ритмом.
Что это? Заметки на манжетах?
Записки, выцветающие на стикерах и конвертах? На стене комнаты или холодильника, придавленные камнем прижатые магнитиком.
Электронная глоссолалия или волапюк новейших гаджетов, виртуальные <или кнопочные> клавиатуры которых мирволят образованию новых нарративных сращений и фрагментов?



Между поэзией и прозой, позой и дневником, собакой и волком, октябрём и ноябрём, а так же Питером и Венецией, берега и набережные которых накладываются друг на друга, точно контурные карты, разумеется, не совпадая.
Когда отдельные почти гениальные строки и прозрения (начиная уже с первой строчки - "Венеция как Невский проспект отвратительна. Но ничто не может быть ее прекрасней") соседствуют с ментальными тараканами, понятными только автору.
Что, подобно распаду атома и расщеплению ядра способствует нагнетанию дополнительной суггестии.

Венеция - запретный город, жить в нём невозможно - но не потому, что здесь, как пишет Ильенен, всё вопиёт memento mori, а просто дорого очень: избалованное декадентами и туристами, место никогда не пустует; поточный поток взбивает пену и выхолащивает остатки ауры, гоняя табуны одичания по одним и тем же уличкам, ибо времени тут всегда мало, всегда не хватает; отсюда всегда уезжаешь и почти никогда не возвращаешься снова.

Поэтому Венеция - почти всегда воспоминание, помогающее жить на другом берегу и с другого берега, медленно тратить жир венецианских впечатлений, отныне навсегда вплетённых в рано поседевшие ноябрём отечественные будни.

Совпадение [точнее, несовпадение] Венеции и СПб - хороший ход, дающий возможность заплести косичку, косы которой состоят уже из чего-то другого, какого сора и инициалов, этот мусор порождающих.
Последняя фраза ("прав был доктор, запретив вести жж") объясняет дискурс происхождения, синдром отмены, точнее, замены или подмены одного другим - систематических дневниковых записей вот этим высокохудожественным полураспущенным гобеленом, ни одна нить которого не доведена до конца, но только обозначена, наживулена в одному только Ильянену понятном направлении.

Это же план-конспект будущего романа <время от времени возникающего в тексте среди других отсутствующих реалий>, где любая из строчек может быть развёрнута в развёрнутое высказывание. Конечно, ебж и ебн (если будет надо).
Скорей всего, не будет; скорей всего, не надо; вся поэтика против восстанавливания контекста, который изначально задуман вот таким - с прорехами, дырами, лакунами и умолчаниями ещё и потому, что некоторая часть жизни всё-таки существует по-настоящему.

Поясню. Это Сюзан Зонтаг писала в эссе о фотографии, что обычно снимается то, что не может быть присвоено.
Ну, понятно почему, да? Не мытьём, так катаньем; не взлетим, так поплаваем - если невозможно забрать, унести с собой, то почему бы не обозначиться хотя бы и вот таким образом.
И чем тебе дневниковая запись не фотография (хотя бы тем, что запись и записывание вызывают, вызвали уже, забывание)?

Тем более, такие как у Ильянена на этой "Набережной": "мне было иногда вдруг хорошо облокотиться на теплый мрамор моста Риальто и быть завороженным туристским щебетаньем.."

Или: "ослепленные солнцем глаза не воспринимают ни Тинторетто, ни Тициана, ни Веронезе. (надо закрыть глаза и посидеть в церковной прохладе)..."

Похожее на вербальные слайды, перемешанные в одной коробке мгновенные полароидные снимки из самых разных фотосессий.
План-конспект собственного отсутствия.
Прибывающего небытия.
Высокой воды, в которой всё, во-первых, отражается; во-вторых, называется; в-третьих, проходит мимо тебя.

"Запас Венеции еще не исчерпал. Что она значит для меня, еще предстоит понять..."
Не знал, что Ильянен вёл "Живой Журнал", с удовольствием почитал бы.

Где бы мне найти такого доктора?


Locations of visitors to this page


Да, кстати, в том же номере "Зеркала" вышло моё эссе о 27-ми симфониях Мясковского, который тоже ведь является ещё одним подвидом странного <нестандартного> дневника:
http://magazines.russ.ru/zerkalo/2011/37/13ba.html
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments