paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

ГМИИ. Логика витрины

ГМИИ


То, что я с лета хотел поймать от разглядывания Сезанна (ежедневное изобретение живописи, синтаксис которой - как в лучших стихах - призван как можно более точно передать то, что автору важно), получилось с Матиссом; в первую очередь, с его марокканским триптихом, поддержанном светлыми, бирюзово-зелёными натюрмортами и триптихом с интерьерами мастерской.

Раньше марокканский триптих казался мне недорисованным, точно дырявым (всё дело в лице Зоры, сидящей посредине, в лице которой сходятся все геометрические сквозняки), а теперь так вышло, что после тёмных энергий кубизма, заветренного в сухари соседнего зала, попадаешь точно на залитую светом опушку.

Схоже ощущения испытываешь в историческом здании Третьяковки, попадая внутрь верещагинской коллекции, словно бы пропечённой солнцем; из-за чего юго-восточные небеса, да ещё если учитывать "Боярыню Морозову" в перспективу, становятся особенно пронзительными (нечто схожее случается в междуречинских залах Лувра).

При том, что Матисс может быть и тёмным, сумрачным, можно сказать, сезаннистым; именно такие его натюрморты, вместе с аналогичным по смури Руо, сосредоточен в зале рядом; там же, между прочим, висят и пейзажи Марке, которого я очень любил в детстве (очень уж у него вода нарисована понятно, можно проследить из чего вода состоит).
На всех картинах Марке в этом зале, кроме одной, есть мосты.
А на той картине что нет моста есть Везувий и берега вокруг.

Среди фавистов, бочковых овощей Дерена и плесневелого Вламинка, висит пара картин Луи Вальта, которого, как подсказывает экспликация, коллекционер Морозов купил после одного из Салона Независимых.
Анонимный искусствовед, как бы извиняясь, отмечает влияния Ван Гога и Синьяка.
Не только на этой табличке замечено: чем менее значим экспонат, тем больше слов и оправданий (чего вдруг) оказывается рядом с названием шедевра.

Мне же эти подробности показались интересными ощущением параллельностей и альтернатив - помимо общепризнанных гениев, Морозов, подобно каждому рядовому коллекционеру, обжагался и на тех дорогах, которые никуда не привели.
Какие-то имена выстреливают, иные остаются а загашнике; рулетка.

Хотя про количество холостых выстрелов хотелось бы поподробнее.



С этими музеями никогда ведь не угадаешь, где выстрелит. Где прыщ вскочит.
Что хорошо как любая гносеологическая непредсказуемость.
В залах первого и третьего этажа, там где "Парижская школа", отчётливо слышны метропоезда; причём не отзвуки отдалённого присутствия, тенью витающие, но точно ты не в Музее, а вот прямо на Вокзале, но не Д'Орсе, а на каком-нибудь Казанском; Щусев зажигает.
И этот ход (железнодорожный и инсталяционный) неожиданно доставляет, так как в Париже времён имперессионизма вокзалы это же важно...

Но странно, что на втором, возле, скажем, пастелей Дега, этого почти не слышно; заболочено всё.
Музей слепков сам оказывается слепком фобий и привычек своего хозяина <хозяйки>; все этикетки, непонятно с какого перепуга (хотя, на самом деле, понятно какого) сообщают откуда и когда поступила та или иная картина.
Причём, шила в мешке реституции всё равно не утаишь; там, где происхождение чистое происхождение расписывается достаточно подробно (Московский музей нового искусства в 1948-м), а там, где военные трофеи написано сдержанно и скромно - "поступила в 1945 году". Зачем?

Почему в Пушкинском плохие стены?
Дело даже не в том, что маленькие, плохо освещённые залы лучше всего подходят не для импрессионистов, которые сами - кислород и свет, но для графики, ксилографии какой-нибудь и рисунков сангиной, но в том, что музей, подобно человеку, должен быть тем, что он есть, а не выдавать себя за то чем он не является.

ГМИИ существует в режиме тотальной подмены, выдавая свои недоношенные и весьма скромные коллекции, вслед за амбициями директора Антоновой в центр ими же и придуманной вселенной.
К примеру, в главный художественный музей Российской Империи.
Даром, что для этого нет вообще никаких оснований или предпосылок, кроме надрачиванья административного ресурса.

Тягаться с тем же Эрмитажем в этом [впрочем, как и во всех прочих смыслах] смысле это всё равно как красить шкурку "барса" зелёной акварелью.
Наша Эллочка Людоедка постоянно, надрываясь, мерится сантиметрами с Вандербильдихой, ориентируясь при этом на свою подругу Фиму Собак, которая знает такое длинное и затейливое слово как сюрреализм: толпы, опоясывающие главное здание вполне для себя убедительно играют в традиционную московскую духовность-задушевность, которая, вот, ведь, посмотрите, жива-жива.

В толпе, часами идущей к бессмысленному и беспощадному Дали, с видом на фасад галереи Глазунова и тылы Музея Шилова, нет некрасивых и неодухотворённых лиц.
Терпеливо переминаясь с ноги на ногу, все эти люди безропотно отрабатывают пустотный канон конца 70-х, которым склещило и, в том числе и лично Антоновское понимание актуальности, давным-давно (при советской власти) достигшее пика своей некомпетентности, передаваемой по пищевой цепочки от невменяемой и непрофессиональной директорши до самой последней вахтёрши в зале, требующей не фотографировать.

Лучше бы они хотя бы попробовали понять зачем люди пытаются фотографировать в музее.
И чем им это светит.
Хотя бы попробовали.

С помощью всех этих разведённых, оставшихся там же, Музэй делает подарки к своему юбилею, в предвкушении фостеровского (?) городка, который лично я жду с ужасом.
Я всё никак не мог понять (поймать, зафиксировать) откуда идёт ощущение дискомфорта в Музее частных коллекций и в Галерее западного искусства, пока не начал фотографировать и отстраняться.
Стало очевидным: здания эти убиты ремонтом и реконструкцией, выпотрошенные внутренности, перекрытые фальшивыми потолками до сих, годы спустя, вопиют, оседая цементной крошкой.

Страшно представить что может получиться если план расширения музея осуществится; во всём этом есть только одна потенциально позитивная возможность - огромные деньги, отпущенные под строительство музейного городка, должны съесть почётную, несменяемую пенсионерку, ибо там, где есть возможность попилить бюджеты (да ещё такие лакомые) бабушкам не место.

Это я про то почему в ГМИИ "стены" (место встречи человека и впечатления) нехорошие - да хотя бы потому что вся эта старушечья физиология и гигиена (музеи - ловушки эйдосов) занятая выживанием собственных инстинктов, определяет общее впечатление; ведь в Пушкинском (всё прочее ещё можно как-то перетерпеть) нарушают главное методологическое правило современного музея, гласящее, что это учреждение культуры выставляет не отдельные артефакты (они более не способны конкурировать с другими, более актуальными носителями информации и эмоций), но самих себя, свои концепции и схемы стены.

Сами артефакты, к сожалению ли, к счастью, никому не нужны своим обманом; тем более, если на первый план, в качестве основного мессиджа, выползает весь этот "вдовий пароход" с умилительной богадельней в каждом зале.
Родовая травма происхождения (студия слепков) требует быть скромнее и требовательнее к себе, а не расползаться по окрестностям, размазывая шагреневую кожу и без того тонкого, тончайшего культурного слоя по выжигающей всё напалмом безвкусицы территориям.

То, что сегодня выставляется в ГМИИ как основное его достижение и содержание, вся эта карамельная начинка, уже много лет подряд работает на автомате и в холостую.
Теперь нормальный интерфейс фунциклирует иначе, а то что выпирает (весь этот консерватизм подачи), на самом деле, должно быть сокрыто в служебной части, занятой собиранием, описанием и изучением артефактов, кропотливой научной работой, вовлекающей в себя людей и только, оттого, делающего все эти доски, покрытые лаком, живыми.

Нынешнее сознание <осознание, впечатление, заинтересованность> не существует без личной заинтересованности, но чтобы понять это нужно обладать, как минимум, более современным менталитетом, которого нет и не может быть у Антоновой, которая, помимо прочего, принимает собственную заинтересованность за всеобщую.
Полный тухляк, короче.
Тухляк, убивающий ГМИИ, при этом раздуваемый водянкой, уже не первое десятилетье.

Людей, мёрзнущих в липовых очередях или спящих в залах, не жалко.
Думаю, что подсознательно все они мечтают хотя бы на время вернуться во времена позднего застоя, навечно законсервированного в нижнем вестибюле, возле туалетов и лестницы наверх, в "под землей"; рядом с металлическими решётками.

В конце концов, все эти люди сами подписались на самообман; куда жальче шедевры, оказавшиеся в заложниках у безответственности.
Они-то в чём виноваты?


Locations of visitors to this page
Tags: ГМИИ, музеи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments