paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Опера «Возвышение и падение города Махагони». Театр "Реал" Мадрид


И опера Курта Вайля редко исполняемая, и театр молодой, всего 12 лет назад созданный.
Но – коллектив с амбициями, амбициозный, оттого и пригласивший интендантом одного из лучших оперных продюсеров мира.
Жерар Мортье, долгое время руководивший Парижской оперой и Зальцбургским фестивалем, для собственного дебюта в Мадриде выбрал самую что ни на есть модернистскую редкость – антиутопическую оперу на либретто Бертольда Брехта про город дьявола, в котором бал правят деньги.

Премьеру показали меньше года назад, так что можно сказать, что в Большой театр, с пылу, с жару, привезли совершенно свежий спектакль, на радость зрителям оказавшийся самым что ни на есть высоким образцом сценического искусства.
В прошлом сезоне Большой возил в Мадрид «Евгения Онегина», один из своих лучших спектаклей, поставленных Дмитрием Черняковым (на пресс-конференции Мортье говорил о рифме, возникающей между черняковским «Воццеком» и нынешними «Махагони»); в рамках года «Россия – Испания» пришла пора ответных гастролей. Что ж, достойное открытие театральной осени.


Некоторые номера «Махагони» напоминают зонги из более популярной «Трёхгрошовой оперы», идущей в МХТ по соседству.
Структура двух опусов Вайля-Брехта немного похожа – внутри массовых сцен зарождается и вызревает история конкретных людей. Но в основе действия, всё-таки, не отдельные персонажи, но история города Махагони («Паутина»), основанного тремя проходимцами и олицетворяющего многократно преувеличенные грехи общества потребления.

Курорт с дешевой выпивкой, девизом которого является многократно пропетые и инсценированные жрачка, выпивка, бокс и секс сначала растёт как на дрожжах, но потом, в преддверье урагана, впадает в кризис.
Торнадо, однако, проходит мимо, из-за чего жители Махагони впадают в окончательный и беспробудный разврат, вызывающий появление Бога, который пытается судить махагонцев, олицетворяющих кризис нынешней цивилизации. Но, кажется, получается у него это не очень хорошо.

Постановку оперы поручили двум барселонским чудодеям – Алексу Олье и Карлушу Падрисса (начинавшим уличными представлениями и доросшими до сотрудничества с крупнейшими театрами мира – так, В. Гергиев приглашал их на постановку «Троянцев» Берлиоза), превратившим общество изобилья в огромную свалку, занявшую всю сцену.
Мусор этот, перекатывающийся точно надутый матрац с водной основой, выглядит не только крайне эффектно (напоминая горы старой одежды в одной из самых монументальных инсталляций Болтански) , но и актуально – тема отходов уже давно и бесповоротно стала для современного искусства одной из самых главных.

Метафора отработанных материалов (человеческих жизней, культурных смыслов) вышла более, чем наглядной – спектакль начинается копошением мусора в предрассветном мраке, когда из тряпичных куч выползают сонмы странных существ.
Затем, когда Махогони набирает обороты, кучи эти прикроют зелёным ковролином, который «смоет» в предвкушении урагана; затем, уже во втором акте, кучи эти заметно подрастут, окрасившись багровой и багряной подсветкой, начиная напоминать изъеденный коростой инопланетный ландшафт, лунный или же марсианский.
В финале, залитом зловеще кровавым алым, едва ли не ощутимым на вкус, цветом, все эти могильные холмы заполняются толпами с транспарантами, к примеру, требующими узаконить беспредел или же дать свободу олигархам.
Самый большой транспарант здесь будет восхвалять всё тот же мусор…

Понятно, что Вайль и Брехт, сочинившие в 1930-м году этот набор отдельных сцен, распадающихся на автономные зонги, соединившие эстетику кабаре и экспрессионизма, классической оперы и мюзикла, имели ввиду что-то своё – загнивание империализма, который совсем уже скоро сгниёт заживо, а затем будет сметён очистительным ураганом.
Однако, вечность спустя, спектакль этот, несмотря на сюрреализм подачи и абсурдность диалогов, с фронтальными апофеозами в духе ранней Таганки и кумачовыми, а так же чёрными полотнищами лозунгов в конце света воспринимается эпилогом не столько капитализму, сколько всей западной цивилизации.
Разумеется, испанцы поют и пляшут про что-то своё, сугубо мадридское (ведь свобода нужна олигархам не только в России), но прямолинейная аллегория Брехта устроена таким способом, что в мир Махагони воспринимается как скол всего сиюминутного.

И если представление идёт в Большом театре, то Махагони оборачивается Москвой, где всех точно так же интересуют только деньги и ничего, кроме денег. Как история урагана Айрин, ну, вот только что пронёсшегося над Америкой.
Тем более, что немецкий оригинал в Мадриде заменили более интернациональным английским – что, с одной стороны, ещё сильнее сместило синкопированную, скачущую, джазово острую (терпкую) оперу в сторону мюзикла, а, с другой, добавило лишней актуальности – ведь именно английский язык становится знаком сначала повсеместного глобализма, а затем и тотальности мирового кризиса.

Придуман и поставлен «Махагони» изысканно и изобретательно – оркестр, ведомый Теодором Курентзисом, пожалуй, лучшим в нынешней России дирижёром, играет партитуру Вайля филигранно, слегка впадая в увертюре и симфонических антрактах в правильную, шостаковскую язвительность (ну, как же, сатира ж), затем добавляя джазу гаванской гитарой, дисциплинированными духовыми, из-под толщи которых то и дело пробиваются крайне деликатные смычковые.
Таким же деликатным оказывается хор «Интермеццо», составляющий главный махагонский электорат, а так же всю эту ползающую по сцене и копошащуюся в отбросах нечисть непонятного и неприятного происхождения.

Сцены махагонской жизни расцвечены в прямом и переносном смысле: важной составляющей постановки оказывается цвето-световая партитура Урса Шенбаума, добавляющая происходящему то инопланетной опустошённости, а то босхианской (известно же, что лучший Босх висит именно в Прадо) инфернальности.
Без суеты и сугубо по делу барселонские режиссёры из группы «La Fura dels Baus» сочинили каскад остроумных и ярких сцен- аттракционов, призванных смягчить и облагородить туповатые брехтовские мессиджи, насытить выхолощенную аллегоричность хоть каким-то эмоциональным наполнением.

Между прочим, эмоции – это тоже мусор; вот почему горы тряпья нарастают от сцены к сцене; финальную мизансцену обрывают потоки нового тряпья, начинающие сыпаться из-под колосников совсем как снег в сцене дуэли из «Евгения Онегина».



Locations of visitors to this page
Tags: БТ, опера, театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments