paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дневник читателя. "Из дневника последних лет" М. Пришвина


Последние годы - это с 1951 по 1954-ый (последнюю запись, заболевший пневмонией Пришвин сделал за день до смерти: "Деньки, вчера и сегодня (на солнце - 15) играют чудесно, те самые деньки хорошие, когда вдруг опомнишься и почувствуешь себя здоровым", то есть последнее слово пришвинского дневника - "здоровым", а, скажем, у Гонкура, описывающего встречу с Брандесом - "певицы"), опубликованные в первом посмертном собрании сочинений 1957 года, выпущенном под присмотром вдовы, которую сам писатель обозначает как Л.

Я к тому, что в книжных магазинах постоянно ходил мимо многотомника пришвинских дневников, так и не определив сколько книг в него входит (везде предлагаются разныекомплекты, о, нашёл, томов 11!), да и браться за такое многопудье боязно - нужны веские основания, вот я и воспользовался "эпилогом", для того, чтобы разведывать на местности нужно оно мне или нет.

Тем более, что многочисленные и постоянные (хотя и краткие, в несколько строчек) описания природы, несмотря на простоту и ангажированность сельскохозяйственными знаниями, выглядит заманчивой - может быть, я тоже бы хотел, в качестве этюдов, вести ежедневный "дневник наблюдений".
По сути, это примерно то же самое, что делаю и я, обналичивая то, что меня окружает, вплоть до последних трещин на потолке или на асфальте, хотя пришвинский подход и кажется более традиционным.
Но дело в другом - важно само проявление незаметного; того, что замыленный взгляд не видит; методичная работа со слепой зоной, выведение из сумрака подробностей и деталей, которые, с одной стороны, никто, кроме тебя заметить не в состоянии и потому, с другой, это позволяет реализовать тебе стратегию "свидетеля", единственно достойную и интересную в нынешней культурной ситуации.


Помимо прочего, такая тактика является продолжением и выражением страхов про "от тюрьмы и сумы" (от себя добавим - и больницы), к которым, бессознательно, ты приуготавливаешься всю сознательную, которая вполне может подкинуть тебе режимы любой степени ограниченности и ограничений, к которым следует идти подготовленными, с заранее накаченными навыками.

Вот и Пришвин, посреди крестьянской страны описывает того, чего, казалось бы, пруд пруди, фотографирует весенние или осенние веточки, фиксируется на умозрительном, изредка перебиваемом какими-то писательскими делами (тёрками с "Новым миром", например, отдыхом в Барвихе, визитами Маршака).
Пришвин мне не близок, стиль его водянист (цитировать и выписывать в выписки не хочется, что лишает чтение нерва, но не отсутствия интереса) и требует некоторого приноровления для того, чтобы без потерь войти в то, что обычно называют "внутренний мир" и "внутренняя лаборатория".

И тут для чтения и спокойного соответствия ритуально-хозяйственному циклу нужны какие-то существенные основания, среди которых попытка понимания жизни самого Пришвина - не самая главная.
Не то, что мните вы природа, но сама возможность непрерывного погружения в чужую жизнь, чьей бы она не была, писательской или агрономической.
Кажется, в русской традиции не было более многотомных и многостраничных дневников, чем пришвинские (буду рад, если кто-то меня поправит).
Единственная аналогия, которая приходит на ум (весьма, кстати, если задуматься, точная) - это симфонический цикл Николая Яковлевича Мясковского, работающий на своей территории схожим образом.

Методичность и аутентичность оказываются большими добродетелями, нежели повышенная интеллектуальность или близость взглядов (вот уже почти неделя прошла, после того, как я закончил читать дневники Гонкуров, а я всё под впечатлением их едва ли не личного участия моей жизни), хотя, конечно, кто что ищет.
Но такие явления, в силу их объёма и реального значения [прямо скажем, не первой и даже не второй величины] оказываются, во-первых, одноразовыми (вряд ли кто-то ломанется перечитывать Пришвина или переслушивать Мясковского), а, во-вторых, эксклюзивными, неповторимыми во всех смыслах.
И потому, что никто, кроме тебя не возьмётся; и потому, что одноразовость, максимальным для искусства образом, приближает эти кощеевы цепи к реальному, сопоставимому с реальным, существованием.

Такие книги локальны - они имеют кратковременное, но ярко выраженное влияние, не распространяющееся дальше недолгого послевкусия; именно поэтому так важна возможность погружения и протяжённость, не мытьём, так катаньем, экстенсивом, производящая свою незаметную работу.
При этом, локальность выгораживает внутри твоего сквозного хронотопа свою маленькую зону-делянку, становясь вровень с циклом пропитых витаминов или же тем или иным сезоном; маленькой жизнью, чего вряд ли можно добиться от других носителей.
За исключением, разве что, собственных путешествий или телесериалов.


Locations of visitors to this page


Шаламов спросил при встрече Пастернака как тот относится к Пришвину: "Очень высоко ставлю. очень. Понимал всё. Природа ему нашептала. Он человек не книжный. Мне кажется, что по-настоящему захватить человека может только произведение, трактующее страдание, боль... Что в искусстве минор сильнее мажора. Что "Евгений Онегин" не потому волнует всех, что это "энциклопедия русской жизни", а потому, что там любовь и смерть. <...> Меня позвали к Пришвину незадолго до его смерти. Мы не были знакомы раньше. Приезжаю. Пришвин в постели. Говорит: - Позвольте подать Вам руку и поблагодарить Вас за всё, что Вы написали. Как же, думаю, умру и не познакомлюсь с Вами, - Вот такой разговор."

Записано 02.01.1954 ("Встречи с прошлым"-6, 297, 1988)
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн, цитаты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments