paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Симфонические этюды


Весь день слушал шумановские «Симфонические этюды» в трактовках разных исполнителей, давно хотел провести подобный эксперимент, да случай всё не представлялся.
Но поскольку я подолгу сидел на комплекте фортепианного Шумана, записанного Ашкенази, мне показалось, что текст уже настолько плотно сидит в голове, что можно начинать сравнить.

Волей жребия первым слушал Плетнёва и поразился тому, насколько экзальтированно, против своей обычной дирижёрской манеры, Плетнёв играет – захлёбываясь, булькая рукой сопровождения, при этом выделяя серебренную россыпь правой руки, синкопируя и сдвигая акценты с привычных мне, затверженных на примере Ашкенази.

Плетнёв что-то распрямлял, что-то комкал, уводя в тень точно так же, как сейчас это играет Рихтер, делающий акценты на каких-то своих мысле-чувствах, где-то минимизируя стыки, а где-то, напротив, всячески подчёркивая свой монтажный принцип.
Ощущение риторичности и дидактичности, некоторой форсированности позы и своих чувств обеспечивается Рихтером за счёт создания какого-то своего собственного внутреннего (дополнительного, что ли), ритма, вяжущего отдельные звуки прозрачной золотистой слюной в какую-то новую цельность, в новое единство.

Раньше Ашкенази меня устраивал своей объективностью и чёткостью, ровностью распределения смысла, отсутствием кружева и суеты, отстранённостью, однако, теперь я чувствую в исполнении его внутреннее малокровие, водянистость.
Возможно, я перебрал слишком много акцентуаций, из-за чего ровный и объективированный (демократический по отношению ко всем нотам) подход кажется мне каким-то недостаточным.

С записью Сафроницкого мне не повезло (она оказалась низкого качества) и я стал слушать Маурицио Поллини, которого из всех представленных, единственного, слушал живьём – на его московском концерте в Зале Чайковского.
Поллини, как мне теперь показалось, пытался и пытается выдать более-менее объективную стенограмму, более даже похожую на кардиограмму, того что играется.
Когда оно как бы не проживается, а наблюдается со стороны, хотя, на самом деле, конечно же, проживается, просто куда важнее маска сдержанности и джентельменства, приученного держать эмоции при себе.


Теперь я слушаю Вильгельма Кемпфа, чей шубертовский фортепианный комплект у меня не пошёл настолько, что я подарил его Люсе.
Понимаю теперь почему – он нервный и дёрганный, начинающий в ускоренном темпе, затем начинающий растягивать гласные, акцентуированный, форсирующий симметричные аккорды, между которыми натягиваются стальные нити для просушивания мятого, сваленного в кучу, белья. Точно играют не руки, но зубы.
Объективация в ритме пьяффе, изгоняющая даже намёк на какую бы то ни было сентиментальность – русскому уху даже и зацепиться на за что.
Так что понятно почему не пошло Хотя отдельные куски не лишены линялого [выцветшего] благородства.

Зато Кисин играет точно плачем и, сквозь слёзы, кормит птиц, рвёт клавиши и ноты в клочья. Бумажная душа; громче только Мацуев.
Кода идеально подходящая для занятий производственной гимнастикой, вместо перехода к водным процедурам.

Альфред Корто, похожий на героя немого кино и играет точно так же, пробивая ускоренную перемотку через дефекты моно.
Ну, то есть, ты следишь тут уже не за особенностями интерпретации или мессаджами, а за спецификой акустики, исторического виража, граммофонного радио, из-за чего кажется, что исполнение лишено одухотворённости и служит упражнением для беглости пальцев (что не является прерогативой эпохи чёрно-белой фильмы, примерно так же играл и недавно умерший пианист Николай Петров), а одухотворённость осыпалась, точно старая, неотреставрированная плёнка.

Точно так же, из облака-эха пустоты, огромной тенью крадущейся за каждым звуком, словно бы помещая оные в вату, выплывает Олдридж, образца 1928 года.

А Эмиль Гилельс начинает ещё даже медленнее, в «глубоком обмороке сирени», нежели Кемпф, манерный в своей нарочитой простоте больше, чем Рихтер.
Разгоняется Гилельс медленно, но верно, постепенно набирая скорость и входя в плотность вкуса, хотя очень уж плотно он вбивает свои гвозди-то.
Очень похоже на советский балет. Лишённый глубины хореографический этюд, исполненный с акробатической уверенностью человека, твёрдо стоящего на собственных ногах.
Исторический оптимизм так и брызжет фальшивыми бриллиантами.
Из последних сил послушал Льва Оборина.

Хотя, возможно, надо было слушать других исполнителей (их тут полтора десятка) и понимать, что все эти искажения восприятия возникают оттого, что одн исполнение накладывается на другое и чистота эксперимента оказывается для меня невозможной.

Ну, а итог до невозможности банален и напоминает известное место из гоголевской «Женитьбы» про нос одного, уши другого, глаза третьего и рот четвёртого.


Locations of visitors to this page
Tags: музыка, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments