paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя. Жорж Сименон "Я диктую"


Сразу после своего семидесятилетия, Сименон решил больше никогда не писать романов.
В его случае усталость понятна - только про Мэгре (а ведь были ещё и не детективы) он сделал более двух сотен (!) книг.
И это не считая того, что до изобретения Сыщика, под псевдонимом, писатель со скоростью пулемёта строчил бульварные и розовые книжки "про любовь", с чего, собственно говоря, и жил.
Точнее, как он сам признаётся, не жил, так как работа забирала его целиком, с утра до вечера он тарабанил за печатной машинкой и единственной отдушиной для него была яхта, на которой он путешествовал по рекам Франции, затем по берегам Европы, использую плавсредство в качестве плавучего писательского кабинета.

Понятно отчего Сименон остановился - нарративная символика стала для него главным средством закабаления сознания и жизни.
Отработанные десятки (и даже сотни) раз, сюжетные структуры окончательно переходят в автоматический режим подобно тому, как ямб и хорей проделывают внутри извилин наших стихотворцев столь глубокие колеи, что по ним можно бегать в лыжах; что они становятся форматом думанья.
С другой стороны, выгрести из подобной многолетней профессиональной деформации так же невозможно, как отказаться от курения трубки, которая, кстати, никак не влияет на продолжительность жизни (пожил писатель хорошо, 1903 - 1989) и проявляется лишь бронхитом в зимнее время.

Инерция высказывания, набранная в течении жизни, оказывается столь велика, что Сименон, уже не в силах держать форматные структуры текстов, покупает диктофон и начинает надиктовывать исповеди...
Что это, дневник, мемуары, мгновенные ментальные снимки или нечто иное, он так и не определится - ему лишь важно, чтобы фрагменты эти (которые составят 21 том, что на один том меньше, чем в оригинальном издании дневников братьев Гонкур) оставались непричёсанными даже в книжном варианте.
Непричёсанность - бунт против фабульных механизмов, обращающих любое сюжетное высказывание в проявление гладкописи.



Выяснение собственного метода оказывается одним из лейтмотивов этой авторизованной выборки, опубликованной издательством "Прогресс" в 1984 году и действительно состоящей из обрывков повторяющихся воспоминаний (Сименон постоянно и как-то радостно оговаривается, что память стала ни к чёрту, поэтому постоянные читатели обречены на повторы) и размышлений о том, что подбрасывает действительность.
Чаще всего старческая реальность подкидывает Сименону темы, почерпнутые в газетах, которые, впрочем, он, подобно профессору Преображенскому, заклинает не читать.
Особым мудрецом, при этом, Сименон не выглядит - с обаянием, глубиной и интонациями Льва Новожжёнова, автор Мегрэ выговаривает азбучные истины и банальности, что, кстати, не особенно то и напрягает...

...во-первых, банальности (тем более, взятые куском из иной эпистемы), время от времени, таки, нужно повторять.
Во-вторых, Сименон сразу предупреждает, что он не философ и ничего особенно нового или же остроумного излагать не собирается - важнее всего ему высказываться, то есть, просто говорить, проводя, таким образом, стариковское, пенсионное время человека жизнь которого более чем удалась.
Воевал - имеет право у тихой речки отдохнуть с диктофоном в руке.
Так хотя бы и с караоке, мне-то что?!
Он же не навязывается и чтение сборника "Я диктую" мой собственный выбор.

Разумеется, первоначально я купился на посулы переводчика погрузиться в творческую лабораторию известного детективщика, хотя очень скоро понял, что на серьёзную метарефлексию Сименон, простодушный, что жена его Мегрэ, не способен не настроен.
Но тогда мне уже стали интересны различия между устной и письменной речью - одинаково ли они проявляют себя в non-fiction или нет.
Я читал массу промежуточной литературы, основанной на письменных источниках, и почти ничего, что базировалось бы на устных, оттого случай Сименона и был мне интересен, несмотря на весь его пафос о счастливой и сытной старости (который, впрочем, из-за мощного терапевтического воздействия - чужой пример заразителен - имеет право на некоторое распространение среди людей зрелого и пожилого возраста).

Разумеется, с самого начала было понятно, что устная и письменная речь ведут себя по разному (первая мирволит меньшей плотности, большей разреженности), весь вопрос -в частностях, которые "Я диктую" явил с лабораторной точностью.
Самыми интересными и цельными оказываются куски, посвящённые собственному прошлому - семье Сименона, его предкам, его детству и юности, первым шагам в журналистике, вхождению в литераторские тёрки (тем более, что времена Монмартра и Монпарнаса оказываются легендарными сами по себе).
И тогда текст показывающий жизнь, а не рассказывающий о ней в назывном порядке начинает переливаться и завлекать внезапно проступающим объёмом.

Но затем, будто спохватываясь, что запись скатывается в гладкопись, отработанную за годы употребления до полной стёртости механизмов её порождающих, Сименон прерывает личностный нарратив и переключается на проблемы терроризма, угнетения, использования детского труда, нечистоплотности французских политиков и чиновников и тотальному одиночеству стариков и старух, не вылезающих из бистро (тему одиночества Сименон считает для собственного творчества магистральной).
Высказывания на общие темы теряют лоск и блеск, превращаясь в пульпу необязательных, ритуальных и риторических формул, которые уже ничего не изображают, но порождаются инерцией мысли, отталкивающейся от чего-то одного, но, без чёткого плана, завершающегося выходом в какие-то совершенно иные материи.
И ладно бы, если бы выход этот был, как у новеллистов, каким-то особенно неожиданным...

Анализируя, понимаешь, что подобный эффект проявляется в множестве интервью, которые окружают нас едва ли не ежедневно: любая звезда свободнее и естественнее говорит об истории своей жизни и своём творчестве не только оттого, что это ей интереснее, но и ещё потому, что эта территория её компетенции, никем не подвергаемая сомнению.
Твёрдая почва под ногами - вот что, в данном случае, для Сименона самое важное.
И через эту твёрдость он пытается найти или заново обрести себя - и потому что "в семьдесят лет жизнь только начинается", и потому, что раньше ему это было некогда, да и незачем.
Да и потогонный способ работы мешал - выговариваясь, писатель не выговаривался, гнал строку, но, при этом, развивал не себя, а свою профессиональную деформацию.
И теперь она выкручивает ему извилины подобно тому, как артрит искривляет больному пальцы на ногах.

Мне же кажется, что впадание в риторические фигуры (а самодовольных разглагольствований на общие и общественные темы в книге гораздо больше, нежели вспоминательных фрагментов) оказывается для Сименона таким же самозабвением, как и работа с наррацией.
Ему неважно как забивать забывать себя и как бежать от страха пустоты (он же страх смерти?), письмом или надиктовыванием, важно лишь чтобы костюмчик сидел невроз вырабатывал вещество ожидания, а писатель тратил его и конвертировал в буквы.
И даже необязательную диктовку Сименон превращает в системное мероприятие, оборачивающееся двумя десятками "томов" (как он их сам называет).

А мимо пролетают поезда. А мимо проходит та самая жизнь, которую он, спохватившись на старости лет, не видел (цветочки распустились, птички прилетели, за соседним столиком сидит богатая старуха с огромными брюликами в ушах).
А параллельно идёт жизнь его дочери Мари-Жо, на каком-то этапе этой дневниковой эпопеи кончающей с собой.
А параллельно всему этому лозаннскому волхованию, где-то далеко-далеко, в Советском Союзе, сокрытом во тьме, вот точно так же, день за днём, в 1975-м и в 76-м, и во все прочие годы, живёт мальчик, которого кормят теми же самыми новостями, что и респектабельного дяденьку с трубкой (теперь я вспоминаю о нём, цепляясь в книге за уже позабытые, но некогда общеизвестные фамилии).

Общность информационного пространства, подчас обнаруживает странные связи между людьми из разных стран и принадлежащих разным поколениям.
Путешествуя по информационной картине своего дня, Сименон неожиданно протягивает руку, ну, если не мне, то моему прошлому.
Точнее, тому информационному мусору, из которого состоит, которым отравлена и моя подкорка тоже.
Поразительный, между прочим, эффект.


Locations of visitors to this page
Tags: воспоминания, дневник читателя, нонфикшн
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments