paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Второй том Бродского (1966 - 1976)


Идея прочитать все стихотворения Бродского подряд, как поэтическую биографию основана на подспудном ощущении того, что каждое новое стихотворение его собрания сочинений является пиком, обобщающим весь предыдущий опыт.
И, следовательно, таким образом, можно говорить о равномерном (?), поступательном движении движения.
Предсказание, которое сбылось из стихотворения «Памяти Т.Б.» (стр. 75): «…помни, в Две Тысячи Первом лете»… «не дотянувши до этой даты, // посуху двину туда, куда ты// первой ушла…»

Анжамбман, который Бродский начинает применять всё чаще и чаще, является одновременно и следствием ритмической инерции, на которой стоит весь «ранний Бродский» и способом её преодоления.
Это ещё и простой (крайне наглядный) способ прозаизации, заключённой внутри регулярного стиха; переход к верлибру не актуален или кажется избыточным (хотя белый стих, точно экстрасистола, нет-нет, да проскальзывает, а задачи ускорения требуют концентрированности и выжимки, присущей мгновенным переключениям дискурсивных и жанровых регистров.

Когда стихи всё сильнее и сильнее начинают превращаться из кино в клип на первое место становятся технические ухищрения, типа постоянных «монтажных склеек», кардинально меняющих не только планы, но и стиль.
И прежде чем возникнет «зрелый» Бродский, будут опробованы все способы прозаизации нарративных стратегий, испробованы разные жанры «рассказов в стихах», позаимствованные Бродским у западных поэтов.


Каждый раз, разгоняясь, собрание тормозится об поэмы или особенно длинные (подзатянувшиеся) стихотворения с повышенными нарративными обязательствами.
Ждёшь их, почему-то, со страхом.

Не циклы (как «Из «школьной антологии», 1969, стр.165 – 179) и не простыни, разбитые цифрами, римскими или арабскими («Речь о пролитом молоке», 1967), но повести в стихах. Зарифмованные рассказы, объёмом более или менее десяти страниц.
«Горбунов и Горчаков» (1968, стр. 102 – 138), «Посвящается Ялте» (1969, 142 – 157), Post Aetatem Nostram (стр. 245 – 258), «Новый Жюль Верн» (1976, стр. 387 – 393), к началу 70-х справедливо пересыхающий.
Хотя, справедливости ради, нужно отметить гидроцефалов и из предыдущего, первого, тома, в котором большие формы оказывались, порой, единственной возможностью обуздать графоманический темперамент и поскорее выписаться.

Первые три таких переростка следуют один за другим, утыкаясь, в конечном счёте, в самый что ни на есть тихий ужас, разрешаемый «Рождественским романсом» (стр.150), в котором […]…
«Петербургский роман» (1961, стр. 64 – 83), «Июльское интермеццо» (1961, 84 - 94), «Шествие» (1961, 95 – 149), «Зофья» (1962, стр. 165 – 183), «Исаак и Авраам» (1962, стр. 268 – 282), «Пришла зима, и все, кто мог лететь…» (1964 – 1965, стр. 398 – 408)

Следует сказать, что третий том, за исключением нетипичного «Представления» ( 1986, стр. 114 – 119), более близкого к пьесам и объёмом менее десяти страниц, таких текстов, несмотря на общее удлинение стихотворных сочинений, не содержит.

Издавать, конечно же, их нужно вместе и отдельно. Для особых любителей психоделической раскачки и впадания в убаюкивающий ритм.

Усыхающая плотность мирволит возникновению «фотографических ожогов», когда точные метафоры или сравнения обжигают воображение, неожиданно раскрывающееся мгновенной вспышкой, в которой изображение становится объёмным.
Фотографически полным ощущением пространства, продолжающегося за скобками (скобами, рамками, рамами) изображения и возникающем из-за совпадения того, что написано с тем как (и кем) прочитано.
Частота ожогов набирает скорость со второй половины тома.

Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе,
Провожаемо дребезгом блюдец, ножей и вилок,
и пространство, прищурившись, подшофе,
долго смотрит ему в затылок.
Или тут же:
И ты в потёмках одинок и наг
На простыне, как Зодиака знак.

(«Литовский дивертисмент», стр. 266 – 269)


Любому поэту перспективу (ощущение оной) даёт опора на традицию; крайне правильно, что фундаментом для собственных построений Бродский делает Ветхий и Новый заветы – уж если опираться –то на самое главное.
Отсюда – происхождение рождественских стихов, отсюда – кабалистика «Исаака и Авраама».
Лосев логично замечает, что две самые большие [во всех смыслах] поэмы («Исаак и Авраам» и «Горбунов и Горчаков») оказываются фундаментальными основаниями (точкой опоры) для этих самых двух Заветов.
Запомним.

Интереснее всего следить за логикой перелома – где же на территории второго тома случается момент, когда Бродский превращается в привычный нам поэтический образ, состоящий из собственных одиноких (и почти безжизненных) вершин.
Понятно, что отдельное выпадание в осадок (или впадание в идеал) можно найти в самые разные годы и здесь ключевым свойством оказывается не столько качество текста, сколько его знакомость по сборникам и подборкам (хотя, разумеется, в них ведь обычно попадает самое лучшее), однако важно ощутить позвоночником то место, где равновесие оказывается пройденным этапом.

Оно, на мой вкус, случается как раз накануне отъезда из СССР и растягивается на весь 1972-ой год, тем более, что большинство стихотворений этого года даются без детальной датировки.
Между объявлением о высылке и оформлением документов, предшествующих отъезду, проходит нервно насыщенный месяц, который можно приравнять к Чистилищу (ни там, ни здесь), на территории которого, из предчувствия новой жизни и рождается «новый Бродский» - в тот момент, когда биографическое и поэтическое совпадают.

Стихотворения второго тома расположены таким образом, что содержание их оказывается закадровым комментарием к тому, что происходит непосредственно в жизни.
Год начинается традиционно – знаменитым «В Рождество все немного волхвы…» и «Письмами римскому другу» (одним из самых плотных, по формулировкам, на тот момент текстом) в марте.

Мартовское же «Сретенье», посвящённое Ахматовой, заканчивается каламбурным предчувствием собственного исхода («Светильник светил, и тропа расширялась»), из-за чего Симеон, умирающий навстречу новой жизни, неожиданно оборачивается Иосифом.
Далее в книге идёт уже декабрьское (то есть, американское) стихотворение «1972 год», после чего возникает отдельный микросюжет из текстов этого года.
«Бабочка», живущая один день, «лучше, чем Ничто».

После неё сразу же следует «В озёрном краю», констатирующем переезд, «Одиссей Телемаку» («Мой Телемак, Троянская война окончена…») и описание Анн-Арбора («Осенний вечер в скромном городке, гордящимся присутствием на карте…»)
Раздел, открывающийся «Бабочкой» логично заканчивается «Похоронами Бобо» и «Торсом», чтобы открыть следующий, 1973-ий «Роттердамским дневником».

За Роттердамом следуют Венеция и Вильно (второй в качестве площадки для воспоминаний) с Каунасом, за литовским ноктюрном – «На смерть друга», которой 73-ий заканчивается.

Бродский начинает много ездить и у него появляется новая тема (тематическое расширение) – «дневников путешествий», когда приезд в то или иное место оказывается, сам по себе, поводом к письму.
Раньше Бродский тоже писал похожие тексты, перемещаясь по СССР (Крым, Ялта, Прибалтика), однако, советские пространства описывались им не так отчуждённо (исключением здесь может быть, разве что «Литовский дивертисмент» (1971, 266 – 268, с которого, кажется, эта традиция начинается), хотя и с применением прозаических конструкций, позволяющих автору сюжетно проникать на описываемую территорию.
Иными словами, как бы не менялись советские места, особой перемены оптики вслед за этим не наблюдалось – все они были фрагментами одной жизни, тогда как заграничные пространства существуют каждое по отдельности.
В советских пространствах Бродский жил, а заграничье только наблюдает.

Не случайно первое стихотворение второго тома – «Подражание сатирам, сочинённым Кантемиром», а последнее - «Шведская музыка».
Наблюдение – это позиция фланёра, исчерпывающую характеристику которого, в связи с творчеством Бодлера, дал Беньямин и оно идеально подходит к Бродскому.
Поэтому можно сказать, что Бродский и есть наш Бодлер, первенец и проводник модернистского [современного] сознания, внеклассового и индивидуалистического.
Космическое одиночество, пустота и ничто, ставшие важнейшими признаками и темами отчётливо экзистенциальной лирики Бродского и являются реакцией на самосознание своей отделённости отдалённости от других.

Как это ни странно, но даже поэзия, «голос единицы меньше писка» в Советском Союзе оксюморонно [противоестественно, извращённо] становилась коллективистской в своём тяготении к общественной нагрузке (вот почему «поэт в России больше, чем поэт» мог собирать стадионы).
Бродский вернул русской поэзии её подлинный и естественный голос [статус, дискурс, лик], читай, искупил и выкупил; спас.
Оттого и значим. Оттого и важен.


Locations of visitors to this page


Сквозняк первого тома (1957 - 1965): http://paslen.livejournal.com/1017235.html
Оригинал записи тут: http://lj.rossia.org/users/paslen/290.html
Tags: дневник читателя, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 64 comments