paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Репортаж с высадки на Луне


Боюсь сглазить (и, скорее всего, сглажу), но в Чердачинске установилось бабье лето – мягкое, совсем не жаркое, с прохладцей посредине.
Дико смотреть и слушать телевизионный прогноз погоды, констатирующий по всей стране солнечные удары один пуще другого (эти бдения у карты – ещё один извод переживания обширного пространства нашего, подмеченный, кстати, ещё Беньямином в «Московском дневнике», где написано о пристальном внимании большевиков к картам и наглядной агитации), чувствуя себя внутри сживающегося кольца – точно тебя Антанта погодного неблагополучия окружает и теснит.
Поэтому выходишь в город, когда уже очевидно, что жара очередной раз не наступила, прошла мимо, стороной; вместо себя прислав перистые облака и грозовой фронт.

Пару дней назад попали с Полиной под одно из его дырявых крыльев, когда возвращались из подвала «Детского мира», успели прошмыгнуть в дом, над которым грохотало и сверкало так, что, несмотря на то, что сам комп был отключен, у него сгорела сетевая карта, прежде чем окончательно накрыло.

Иван, вернув комп из починки, долго делился на пороге наблюдениями - особенно крупной Луной по ночам, которая как будто бы приблежается самым что ни на есть роковым образом, переменой климата, особенно очевидной в долгосрочной исторической (и над-исторической) перспективе, оскуднением соседнего Ёбурга, в который Путин перестал ездить, зачастив в Магнитку, а так же неслучайными полётами военной авиации над рабочими и жилыми кварталами.
Иван признался, что долго и пристально разглядывал летающие судна в бинокль, но так и не понял что они тут делают, зачем они тут.
Или перевозят чего?




Такая погода превращает твои дни в несколько затянутые (ведь осенью дни уже короче, света меньше, а цвета больше) корсетом островки между зтм, с боков набитыми декорациями к уже снятым из репертуара спектаклям.
Быстро спеет вишня, красная и чёрная смородина. Причём, чёрная зреет медленнее и солиднее.
Сегодня прошёлся по городу, пощёлкал носом.
Почти на всех фотографиях, здесь сделанных, пространство прочерчивают провода и их сцепления.
Точно помехи в прямом эфире; точно лишние, случайно забредающие сюда (в изображения, в мозг) информационные волны или невидимые излучения, вдруг ставшие видимыми.
Это не нарочно, это не стиль никакой. Не тенденция и не тенденциозность – так есть и это не замечаешь, до поры до времени, пока…



…вот пока что? Не созреешь? Не дозреешь? На наглазеешься по сторонам?
Йан, у которого я жил в Копенгагене, достав под винцо альбом с фотографиями своих советских путешествий, с гордостью показывал мне один из снимков, на котором были птицы, сидящие на электропроводах, точно ноты.
Йан гордится этим снимком, так как у них в Дании таких проводов нет, провода всех возможных коммуникаций давным-давно упрятаны под землю, в наружности их нет, птицы на них не сидят, вот он и увидел.
И рассказал мне, тогда я увидел, но не птиц на проводах, а сами эти помехи, окружённые невидимыми электромагнитными полями, к которым нельзя приближаться на сколько-то там метров.



Легитимные, узаконенные соринки в глазу.
А никто не замечает, не наблюдает, потому что в небо не смотрит? К себе не прислушивается?
Поля и излучения, не говоря уже об эстетике (но об эстетике тут вообще никто не говорит – не имеют ни привычки, ни понятия), невидимая музыка без слов – очень, конечно, хотелось бы думать, что над нами натянут нотный стан, на котором ноктюрн по Маяковскому и всё такое, но нет – аура этого города бессобытийна, что особенно хорошо чувствуется внутри позднего лета, загустевающего в уголках губ пенистой слюной.
Единственное событие этих территорий - сами эти территории; ощущение неудобоваримого, непереваренного, непереваремоего пространства.



Город рассыпается на тракт, по краям которого, по ходу хода, возникают отдельные населённые пункты, каждый из которых пахнет иначе, как соседний подъезд – чужой жизнью, которая и сама, то ли пьяная, то ли сослепу, эта самая жизнь, заросшая по водолазку крапивой, тоже ведь норовит разбрестись по разным углам и комнатам; каждый из обжитых островков обжит в соответствии со своим наречием и норовом и стремиться к самостоятельности, к автономности.
Автономизации.
Я сегодня шёл по улице Труда, параллельно набережной, затем свернул на Свердловский проспект, мимо дворца спорта «Юность», там, где новый автовокзал – и к дворцу пионеров, который уже почти не виден за разросшимися деревьями (их бы тоже хорошо бы не сглазить) и дурел от этого количества неосвоенного, с одной стороны, а с другой – заброшенного, зажёванного и смятого пространства и думал про страну, в которой мы живём и которая для меня связана и выражена, выражается через родной, значит, город, а он такой, что…



…и вся страна, значит, такая как последний кабак у заставы, верстовые столбы и два процесса, происходящих одномоментно: вещество жизни сжимается шагреневой кожей, пока остатки его выдуваются через макаронины Первого Хлебокомбината и Трубопрокатного завода с повышенным диаметром, тогда как территория свалки, убогости и неприглядности расширяется – как тот вечный хлеб из фантастического романа; расползающийся в том числе и для того, чтобы тебе точно не было куда сбежать.
А тут ещё провода. Протяжённости. То ли воплощённой удавкой, то ли единственной привязью – ибо привязывать здесь человеков более нечем и, поэтому, должно быть, они так автономны и от всего свободны, в том числе и от самих себя.




Locations of visitors to this page










Tags: Челябинск, мобилография, радикал
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments