paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дневник читателя. В. Беньямин «Московский дневник»


В ожидании зимы, который раз перечитывал сборник записей, которые Беньямин вёл на рубеже 1926 – 1927-х годов, во время своей единственной поездки в СССР.
Влюблённый в Асю Лацис, дико напоминающую мне Таню и всю нашу ситуацию подвешенности конца девяностых, он так и не добивается от неё согласия.
Рядом с Асей – журналист Райх, позже ставший её мужем, Ася болеет, лечится в санатории, Беньямин её навещает, вместе они бродят по заснеженной Москве, смотрят кино и магазины; подвешенная ситуация так и не разрешается.

Ситуация длится и не может никак измениться – и этим, кстати, весьма похожа на место действия, хаос которого давит действующим лицам этой истории на нервы.
Этот нервный, постоянно напряжённый, хотя и лишённый взвинченности, состоящий из недоговорённостей, фон оказывается благоприятной средой для беглых культурологических заметок, лишённых прямых оценок (исключение Беньямин делает только для произведений искусства, фильма Кулешова, спектаклей Мейерхольда и Еврейского камерного, посредственности Ларионова и Гончаровой, бездарного Ильинского, разочарование от Таирова и Коонен), что удваивает ощущение неопределённости, совершенно кафкианской по духу.



Оптика «Процесса» и «Замка» обеспечивается невозможностью окончательного проникновения чужака внутрь системы.
Дополнительную Кафку текст выдаёт и на топографическом уровне: Беньямин кружит по центру (в районе Тверского бульвара и Триумфальной площади), не сильно с тех пор изменившемуся (разве что, минус метро).

Все эти пласты, одновременным действием, точно снегом заносят улицы и бульвары, узкие перенаселённые тротуары ( они «придают Москве нечто от провинциального города, или, вернее, импровизированной метрополии, на которую её роль свалилась совершенно внезапно…» , 45) и полупустые комнаты.
Когда даже поездка на общественном транспорте может превратиться в приключение: «Азарт, которым сопровождается здесь поездка в трамвае. Через заиндевевшие окна никогда не разобрать, где находишься. А когда узнаёшь, то путь к выходу преграждает масса втиснувшихся в трамвай людей. Поскольку вход в вагон сзади, а выход – спереди, приходится пробираться сквозь толпу, и получится ли это, зависит от удачи и от бесцеремонного использования физической силы. В то же время есть кое-какой вид комфорта, неизвестный в Западной Европе. Государственные продовольственные магазины открыты до одиннадцати часов вечера…» , 44-45)

Беньямин беден; поездка в Москву для него возможность (впрочем, неосуществлённая) найти работу; поэтому он крайне ограничен в средствах, в выборе подарков и еды (зайдя в «Прагу», он покупает Асе шашлык, а себе пиво).
Единственное, в чём Беньямин не может себе отказать – в покупке [народных] игрушек.
Да, он темпераментный коллекционер; страсть, сублимирующая невозможность решения всех тяготеющих над Беньямином проблем, заставляет его скупать встанек-ванек и подолгу зависать возле витрин.
К психоаналитику не ходи: игрушки (субститут всепроникающей хтони, личной, общественной и бытовой) переводят неразрешимость и вагончики многочисленных невозможностей на иной, травестированный (? Приручаемый, приручённый), уровень лабиринта.

А есть ведь ещё умозрительный, мерцающий лабиринт, проступающий сквозь очертания текста – долго ли, коротко ли, но Беньямин продолжает в Москве работать над переводом эпопеи М. Пруста (если быть точнее, «Под сенью девушек в цвету»).
Апофеоз и квинтэссенция модернизма.

«Толпы людей, через которые я должен был проталкиваться с ёлкой и покупками, утомили меня. В номере я лёг на постель, стал читать Пруста и есть засахаренные орехи, которые мы куили потому что их очень любит Ася…»

Другим важным лейтмотивом книги оказываются случайные встречи Беньямина с московскими знакомыми.
Он их встречает постоянно, сталкивается на улице и в магазинах чаще привычного (особенно странными эти встречи выглядят, когда он забивает с кем-то встречу, опаздывает и не застаёт, а потом случайно сталкивается в подъезде, театре или где-то ещё) – если бы Беньямин писал роман то такая частотность, выше среднестатистической, подорвала бы к нему доверие.

Но «Московский дневник» документален; начинаешь не переделывать текст под себя, но приспосабливать понимание к тексту – все эти случайности должны о чём-то говорить.
Об избирательности внимания и силе авторского воображения? О том, что Беньямин, мало кого в Москве знавший, постоянно ходил одними и теми же тропами (как своими, так и интеллигентскими) – основными маршрутами исторического (культурного и какого угодно) центра.

…для меня записки Беньямина являются образцом жанра дневника наблюдений, уровень которого мне хотелось бы, в конечном счёте, достичь.
Смешивая личный дискурс и внешний (историю личных отношений и наблюдения за «камнями», принадлежащими всем, удачно накладывая интеллектуальное напряжение на сложность отношений с Асей и Райхом), минимальными средствами Беньямин создаёт особый топологический язык, выстраивающий на изнанке читательского затылка .

Путевые заметки оказываются для меня сегодня едва ли не главным жанром.
Микс фикшн и нон-фикшн позволяет смешивать точность описаний с неизбежной субъективностью отбора, позволяющих осуществить главную твою возможность – через неповторимость перемещений и встреч, «камней» и «лиц», реализовать стратегию свидетеля.

Единственную стратегию из тебе доступных.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дневники, нонфикшн, травелоги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments