paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Моцарт, Р. Штраус, Корильяно. ИСО. Сэр Джеймс Голуэй (флейта). Дирижёр Ашер Фиш


Первый раз был на симфоническом концерте в сандалиях на босу ногу, правда, прикрытых джинсами; специфика климата мирволит маленьким превращениям одежды - здесь ведь ходят на серьёзную музыку в диапазоне от вечерних платьев до пляжных шорт.
Боясь пробок, приехали пораньше (Лена осталась дома, зато взяли с собой Полину), стояли над входом и наблюдали сбор местных меломанов; в основном, стариков, всех разновидностей сразу; седых и некрасивых, но страстно целеустремлённых.
Маленьких и сгорбленных, толстых и напомаженных, потрёпанных жизнью и заранее окуклившихся.
Детей почти не было, молодёжи тоже, зрелые люди на пересчёт, так что ощущаешь себя внутри кинематографической притчи про тщету всего сущего - дорогие платья и украшения надеты на дряхлые тела, приукрашенные кричащим мейкапом и флёром застывшего от удивления, увядания...

...климат заставляет надевать людей непривычное количество открытой одежды; даже тут, в концертном зале.
Это, конечно, расковывает - открытые ноги, требующие содержать ногти и пятки в порядке, обработанными и вычищенными; хотя, с другой стороны, эстетическая сторона тела, кажется, мало кого волнует - самоуверенность (всяк озирает окрестности хозяином жизни) мирволит попустительству, что выросло - то выросло.
Меломанки закидывают нога на ногу, выставляя на всеобщее обозрение облупившийся лак и отнюдь не молодцеватые ступни (а так же руки, шеи, рамены), которые хочется потереть пемзой прямо на концерте. Встать на колени и как следует пошоркать.
В эти дни я постоянно и везде наблюдаю пальцы ног, ещё более странные, чем неровные зубы, смотрящие в разные стороны.
...разнобойные, редко сбалансированные, порой, артритные, пальцы ног здесь - такой же особенный, метафизический персонаж, как Нос у Гоголя.

Культура пятки - неотъемлемая черта израильского быта, растянувшегося от пляжа и до главного домашнего идола - мазгана.
Это открытость, сплетённая с левантийской небрежностью, позволяющая мгновенно переходить на "ты" и не особо церемониться; сколько расслабленная, столько же и тоталитарная.
То есть повсеместная.


Воскресный концерт строится вокруг фигуры сэра Джеймса Голуэя, самого известного в мире флейтиста (возможно, поэтому билеты такие дорогие - 460 шекелей за место), коренастого дядечки в седой бороде и очочках, похожем на преподавателя из школы Гарри Поттера, игравшем легко и виртуозно.
Именно по его просьбе американский композитор Джон Корильяно , оскароносец и медийная личность, написал в 1982 году концерт для флейты с оркестром "Фантазия Крысолов", занявший всё второе действие.

Но начинали с Моцарта, бегло, с напором, прошлись по увертюре к "Дон Жуану" и перешли к Концерту для флейты с оркестром (К. 314), в котором и проявился сэр Голуэй - на фоне дополнительной сливочности камерного состава.
Акустику зала оцениваешь постепенно, сидя на разных концертах в разных частях большого зала, нуждающегося в капитальном ремонте, но обладающего сверхзвуковой проходимостью, проницательной проницаемостью.
Сидя возле самой сцены, особенно легко попадаешь внутрь симфонического облака пшеничного цвета, со сплетёнными и переплетёнными внутри него звуковыми инфузориями туфельками, вакуолями и воздушными коридорами, по которым то ли плывёт, то ли катится вперёд-вперёд солирующая флейта.

Дальше давали сюиту из оперы Рихарда Штрауса "Рыцарь Розы", монументально красивую фреску с оплавленными краями, пытающуюся вырасти на развалинах классических дискурсов, плавающих кусками да фрагментами в концентрированном бульоне, окрашенном густыми, едва ли не гуашевыми, красками.
Сюита позволила, наконец, обратить внимание на дирижёра, воспитанника Иерусалимской консерватории, главного приглашённого в Сиднейский оперный и специалиста по Вагнеру (именно Фиш первым в истории Израиля исполнил концертную программу, целиком состоящую из сочинений главного музыкального антисемита планеты), кудрявого, подвижного дядьку с подвижной мимикой и мощной харизмой, нагрузившего и без того нелёгкого Штрауса дополнительным эпическим дыханием, из глубин которого он, время от времени, выдёргивал оркестр для кратковременного полёта (Штраус, с его постоянными перепадами и климактерическими волнами, впрочем, и не предполагает особых длительностей).
Сюиту исполнили единым куском, без нарезки и следов склейки, из-за чего казалось, что музыкальные пласты разной направленности, исполненные в разных жанрах, схлестываются льдинами при ледоколе "Титаник", пытающемся заговорить воду, в которой ему суждено.
Внутреннее, раненное море здесь борется с внешними выплесками-протуберанцами, между первыми и вторыми проходит плавающая граница, не позволяющая закрепиться ни там, внутри, ни здесь.
Штраус пишет как бы на бегу, боясь остановиться и, оттого, смазывает картинку, в которой есть ощущение движения, а ощущение чёткости наступает внезапно и в качестве исключения.

После антракта, наконец, начали Джона Корильяно - с типичнейшего для срединного, умеренного авангарда фортепианного всхлипа, за которым последовала осторожная, плавающая и плывущая разминка смычковых.
Медленно клубящееся варево, прерываемое осторожными всхлипами кларнетов или же валторн, то отступающее назад, то будто бы наползающее на авансцену - ссылку на либретто я уже дал, каждый может ознакомиться с этапами борьбы Крысолова с фанфарно-монументальной Нечистью.
Голуэй выходит после первой, вступительной части в каком-то шутовском, красно-жёлтом балахоне и начинает будто бы импровизации в восточно-ориентальном духе, словно бы выкликает из недр оркестра Маугли.
Затем рисунок его партии меняется и становится более традиционным, европеизированным; а на пятки ему наступает оркестр, то неожиданно встающий на дыбы, то замирающий под воздействием волшебной флейты (и тогда Фиш на полкорпуса разворачивается к флейтисту и внимательно за ним наблюдает вместе с оркестрантами).

"Крысолов" оборачивается обраткой для Моцарта, чью структуру переклички ворона и арфы флейты и оркестра он наследует, а так же репликой к борьбе центростремительных и центробежных начал у Штрауса, то есть, несмотря на всю свою интровертность, нарушаемую вышивками солирующего инструмента, солнечно накладываемого поверх симфонического морока, вписывается в канон.
Корильяно точно уксусом или же диссонансной кислотой разъедает фрагменты традиционного звучания, одной ногой оставаясь в традиции, а другой заступая на территорию современного перформенса - и в какой-то из заключительных моментов Голуэй меняет флейту на свирель, после чего со всех концов зала начинают звучать флейты и к сцене начинают двигаться подростки с флейтами.
Затем все они выходят на авансцену, растягиваясь от начала и до конца её кромки, а затем Крысолов уводит их всех за дверь в артистическую часть.

Эта же мизансцена повторится на бисах, потому что дети, одетые в казуал, джинсы и яркие майки, кроссовки и кеды, вернутся и рассядутся по краю сцены, слушая, как Голуэй заводит публику - сначала шотландской песенкой, которую ему подпевают всем залом, а затем и фрагментом из Баховского опуса, который чаще других звучит по радио (хитрый Крысолов предлагает тинэйджерам с серебристыми дудками играть вместе с ним, но никто из них ожидаемо не выдерживает темпа), после которого сэр Джеймс снова берёт в руки флейту и уводит детей за сцену уже безвозвратно.
Последним ребёнком, со свирелью у губ, уходит дирижёр, оркестранты встают и начинают расходиться, опережая публику, которая традиционно не выдерживает окончания оваций и начинает прорываться к своим автомобилям, запертым на душной подземной стоянке.
Красивый способ снять бестактность этой мгновенной потери интереса к сцене (израильтяне что дети, изменчивые в каждой мине и обладающие нестойким, мгновенно испаряющимся интересном) и разрулить стыдобу финальной мизансценой.

Культура пятки, тем не менее, предполагает не только открытость реакций, но и заботу о будущем - театрально-развлекательное окончание исполнения сложного, неоднозначного современного сочинения сглаживает возможный напряг неподготовленного послевкусия.
Для того, чтобы публика пришла на концерт ещё раз и ещё (причём, без какого бы то ни было страха перед интеллектуальным напрягом) необходимо подсластить пилюлю, добавив в авангардную сложность немного шоу, которым озаботился ещё композитор, а Голуэй, игравший "Крысолова" и на мировой премьере в Лос-Анджелесе и по всему миру, довёл эту тенденцию до обязательного дембельского умиления.
Насколько правильно это вышло можно было судить по Полине, которая внимательно слушала Моцарта и сочувственно замирала под Штрауса, а после перерыва немного заскучала, правда, не теряя интереса к происходящему.
А тут дети со всех сторон, а тут отнюдь не филармонические мизансцены, которых не ждёшь, а любой бонус всегда в радость; вот её, десятилетнюю, и накрыло второй волной вовлечённости.
На концерт мама надела ей строгий наряд - комбинезон и розовые сандалии с розочками у легкомысленной пряжки; милые-милые, почти кукольные.
Идеально подходящие её нежным, незагорелым пяточкам; совсем ещё маленькой, почти игрушечной ножке с драгоценными (выглядящими как драгоценности) ноготками.


Locations of visitors to this page
Tags: Израиль, концерты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments