paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Луизиана. Идиоты


В Луизиану нас повёз Шамиль, динин отец, молчаливый, сосредоточенный дядька.
Дорога прошла в обычных борениях с местным климатом – окно открыть что вены отворить, ветер почти мгновенно выдувает остатки тепла, а законопатишься, тут же, во всю свою неистовую мощь, салон начинает прожаривать северное солнце.
Новигатор по-русски сообщал сколько нам осталось, дорога скользила, точно шелковая лента, Шамиль вёл авто, не отвлекаясь от дороги, мы с Диной болтали.

Луизиана – «вилла богатого коллекционера» (определение Фонда Мэгт в Сан-Поль-де-Вансе), лабиринт модернистских коридоров с окнами от пола и до потолка, время от времени расширяющийся в выставочные залы, подвалы с автономными выставками и в закутки с постоянной коллекцией.
Со стороны дороги Музей имеет вид традиционного двухэтажного классицистического особняка, но как только ты попадаешь внутрь, пространство сначала раздвигается в большую, будто бы железнодорожную станцию, с двухэтажным музейным магазином, от которого тянутся, взбегая на холмы длинные стеклянные коридоры, набитые модернистским (а затем и современным) искусством).





Луизиану собрал и построил, держа в голове лучшие мировые образцы экспонирования частных коллекций, меценат Йенсен, всех трёх жён которого звали Луизами (отсюда и название в дюрренматтовском духе).
Это, конечно, воплощённый рай для русского (и какого угодно?) эстета с парком скульптур, вписанных в изгибы зелёных взъёмов, эрмитажных уголков и вида на брег печальный и морской Эресунна.
Уже при входе, ещё со стороны плюща и автостоянки, тебя встречает возлежащая на постаменте скульптура Мура, а при выходе во внутреннее пространство – уже другой Мур, имеющий в перспективе Калдера и Миро.



И вот ты попадаешь в этот лабиринт, начинаешь бродить среди картин классиков, и первым пунктумом оказывается огромное анилиновое панно Хокни с видом техасской (?) пустыни.
Когда-то моя сестра Лена видела эту картину в Бостоне, где они выставлялись в первый раз, откуда привезла открытки. Но одно дело – почтовые карточки, другое – мощь живописи, пережившей и концептуализм, и поп-арт.
Кстати (очень кстати) в одном из локальных загончиков Луизианы сейчас проходит выставка новых работ Хокни, про которую я напишу отдельно.



Экспозиция и логика продвижения продуманы с большим вкусом и тактом.
Видно, как кураторы заботились не только о зрелищности, но и о логике показа, здесь особенно повезло Джакометти, Венус которого находится в конце длинного коридора, из-за чего обезглавленная женская фигура постепенно наплывает, напоминая подобный приём, применённый с Никой в Лувре или с одной из скульптур Родена в Новой Глиптотеке.



Джакометти в Луизиане отдано ещё три зала, опрокинутых в буйную зелень, прореженную тихим, медитативным водоёмом.
Причём Йёнсен собирал не только скульптуру, но и графику.
Отдельное крыло комплекса все двери которого открываются автоматически – одни распахиваются, другие торжественно отъезжают, отдано «бумажным» выставкам с черно-белыми почеркушками, лишёнными какого бы то ни было пафоса.



Особо соприродными выглядят артефакты, расставленные с той стороны стекла, смотрящие своими модернистскими бойницами вместо глаз (или же, лишёнными антропоморфных намёков, обрубками) на проплывающих мимо них, точно в стоячем аквариуме, посетителей, задумчиво жующих собственными извилинами.
Больше всех повезло очередным монументальным сталактитам Дюбюффе, которых вынесли в маленький дворик с лавочкой, на которой мы проговорили с Диной больше часа.
Это крайне приятно, идти и смотреть, останавливаться и разговаривать, поступенчато, а, затем, и окончательно выпадая из реальности – спускаясь, точно из шлюза в шлюз, всё ниже и ниже уровня моря.



Пока, наконец, ты не попадаешь к буфету, с одной стороны которого – концертный зал с огромным Базелицом и рядами деревянных кресел, с другой стороны которого – три мобиля, один красный и два чёрных, а с третьей – море.
Набрав еды, мы с Диной сели с видом на переменную облачность, начали есть традиционную датскую еду, самые простецкие антиизыски которой сервируются с музейным тщанием и усердием, когда вдруг кто-то за соседним столиком начал БЕШЕННО аплодировать.

Луизиана – апофеоз датского дизайна, поработившего, подмявшего под себя всё королевство без остатка, когда уже непонятно что и куда вписано – бытовуха в зоны тотального эстетического комфорта или же, напротив, требования вкуса переподчиняют себе всю окружающую жизнь.
Не знаю и не хочу гадать о причинах этого стремления не просто навести порядок и вычистить лишнее (хаос тоже можно построить и обустроить – порукой чему выглядит огромный временный артефакт из досок, сколоченный к большой архитектурной выставке, проходящей в подвале выставочного лабиринта с большим, между прочим, участием России – в связке выставочных комнат, во-первых, показывают видеофильм, посвящённый сталинским архитектурным утопиям, во-вторых, выставлена «Шарманка» Саши Бродского, а, в-третьих, целая стена с кричащим на трибуне Хрущёвым и мультипликационным прологом к «Иронии судьбы» отдана массовому советскому строительству, запечатлённому в чреде чёрно-белых фотографий), но насытить общее пространство (жилое или общественное, личное или временное) локальными стадиумами, приковывающими, а то и, намеренно, неприковывающими внимание.



Я вижу кропотливость вязания этого искусственного внимания во всём – от стоянок общественного транспорта и украшения витрин до тактичной стильности общественных туалетов, оформления станций метро и квартир, в которых я бывал или бываю.
Даже то, как у Лизы и Йона, где я сейчас живу с видом на озёра, разложены в деревянной лохани овощи для готовки (готовый натюрморт) или камни, разложенные на окошке в ванной, или же скульптура, поставленная на фоне открытого окна, за которым – глухой двор и фактурная кирпичная стена, то есть, любая мелочь придумывается и ставится на незримый постамент, оборачиваясь не только уютом, но и покоем.
Причём, в этом нет ни надрыва, ни нарочитости; естественность движений и порывов, впитанных столетиями размеренности и сопротивления климату, кажется удивительной.
Из-за этого начинаешь особенно пристально следить за людьми, пытаясь увидеть (или, хотя бы, ощутить) границу между ними и окружающей их действительностью.



Что я хочу сказать? Ну, вот, смотришь на людей в кафе и одеты они обычно, такая же обувь как и у всех, такая же одежды, кожные или какие угодно болезни, несовершенства…
А потом им приносят ажурно оркестрованную еду, так как здесь так принято – быть, на автомате, внимательным к мелочам, к жемчугам рассыпчатых жанров, не замещающих жизнь, но делающих её более подробной.
Я видел с какой нечеловеческой серьёзностью пожилые, состоятельные пары выбирали ресторан, выйдя из лимузина и переминаясь с ноги на ноги у вывешенного перед входом меню – и в этой повседневной ритуальности, изо дня в день накидываемой на каждый день, видится постепенно возникающий смысл.
Смысл, возможно, маленький и подменяющий Смысл Большой, но кто сказал, что должен быть один Большой Смысл, а не несколько маленьких?



Можно перенять повадку, но не нутрянку.
Дина как-то сказала о датчанах, что они презирают гламур и не делают евроремонта, на что я возразил: так они и есть евроремонт, точнее, то, что в ремонте и уточнениях не нуждается.
И то, что доходит до нас в виде ароматических свечей из ИКЕИ.
Терпенье и трут всё перетрут, чтобы вышла не мУка, но мукА, ровным слоем покрывающая надломленный резец континента, мирволя стерильности, но не абсолютизируя её.
Хотя и развешивая в электричках разноцветные пакеты для мусора (в супермаркетах их нет, а в поездах – сколько угодно), оббивая туалетные кабины деревянным брусом или же расписывая стены госпиталя, в котором работает Карим в разные красочные тона.
Луизиана доводит эту (уже даже не тенденцию и не традицию), но специфику оптики до какого-то запредельного уровня, в равных пропорциях смешивая природу и искусство, нас возвышающий обман самооценки, зависящей от правильно проводимого досуга – с естественностью бытового тщания, когда (если пришёл со стороны) уже не разберёшь откуда что надуло; и временное кажется в Копенгагене вечным, и наоборот.




…обернувшись на БЕШЕННЫЕ, но неловкие аплодисменты, я сначала увидел здоровенного детину под тридцать, в очках и как будто бы коротких штанишках (хотя брюки на нем были самые обычные), который радостно хлопал подлетевшим чайкам.
А, может быть, пепси-коле, которую в гранённом бумажном стаканчике (вы когда-нибудь держали ребристый бумажный стаканчик в руках? Внутри моего, между прочим, заваривался зелёный чай в матерчатом, а не бумажном или каком-то ином, пакетике) ему принёс кудрявый парень, похожий на Вима Вендерса.
Он явно заботился о своём альтернативно одарённом подопечном, который то хлопал в ладоши, то, вдруг, начинал шумно раскачиваться, то, вдруг, издавал приветственный клич.
Вим Вендерс фотографировал его на видеокамеру и тут же показывал ему снимки; альтернативно одарённый (причём, явно не даун и не аутист, без нарушений координации или внешности) от этого радовался ещё больше.
А потом подошёл третий парень, высокий и худой, в капюшоне, накинутом на стриженную голову и принёс на стильных подносах еду всей честной компании.
По всему (то, как они общались между собой, как смотрели друг на друга, как играли ногами под столом), это была единая семья, нового, альтернативного или какого угодно толка.
Один фотографировал своего большенького ребёночка, другой подтирал ему слюни.
С одной стороны, они явно нарушали мирное и мерное благолепие музейного общепита, который если бы мы сейчас очутились в Москве, выглядел бы жутко пафосным и нелепо дорогим, а с другой, казались мне персонажами «Идиотов» Ларса фон Триера, но только правильными такими идиотами, ничуть не пафосными или же кичащимися своей непохожестью на других (в Дании не принято выделяться и чувствовать себя самым умным), как это показано в полузабытом фильме.



Кстати, в комнате, где я сейчас это пишу, висит пять абстрактных картин, на подоконниках и полках стоит масса скульптур (пересчитать их сложно, так как есть тут и многосоставные композиции), одна из которых (бронзовый бюст) водружена на письменный стол.
Рядом с книжными полками в продуманном беспорядке развешаны маски, привезённые хозяевами из разных стран мира.
Мансардный потолок, два узких окна. Старинный книжный шкаф. Двухэтажные книжные полки по периметру одного угла с заходом в ниши.
Я скользнул взглядом по корешкам и задержался на одном из самых мощных. На нём так и было написано – IDIOTEN.
Что ещё ждать от людей, пьющих воду прямо из крана и не имеющих штор?


Locations of visitors to this page


Официальный сайт: http://www.louisiana.dk/dk
Tags: Дания, искусство, музеи, радикал
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments