paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Дневник читателя "Тёмные аллеи" И. Бунина


Чтение сытного, точно баранина, Бальзака я намеренно прокладываю акварельно-короткими, стрекозиными рассказами Ивана Бунина, переключая режим агрегатного состояния чтения - мне сейчас нужны разные блюда.
Тем более, что сыпучая бунинская бижутерия - из тех вечных спутников, которые сопровождают тебя всю жизнь, прочно сидят на книжной полке подкорки и никуда не уходят - в отличие от таких продуктов, требующих полного погружения, как "Человеческая комедия".

Меняется и вектор внимания. Раньше следил за сюжетами любовных новелл, теперь же всё больше - за точностью описания женских тел, лиц и характеров - Бунин в этом деле большой искусник. Куда больший, кстати, чем в описании природы, которую он описывает точно, но не сочно.
Впрочем, возможно (не стану спорить), это моё восприятие зашлаковано избыточной современной метафорикой, из-за чего бунинские тропы кажутся простыми и очевидными - и, оттого, слегка бледными, бледноватыми.
Хотя, при этом, полностью справляющимися с возложенными на них задачами объёмного воссоздания навсегда ушедшего и навсегда покинутого мира русской усадьбы с её театральными нравами, русских городов, с постоянными заморозками и дорожными историями, случающимися между городом и деревней, в лесу, в поле.

"Тёмные аллеи" принято упрекать в повышенном старческом эротизме, запекшемся на обескровленных писательских губах, однако, эротика здесь, в цикле поздних рассказов, как мне кажется, принципиально вторична, за исключением, может быть, нескольких, особенно томительных или же, напротив, стремительно развивающихся новелл, когда овнешненная интенция проступает, точно пот.
Куда важнее сам опыт выкликания духов ушедшей эпохи и более недоступной Родины, которые Бунин устраивает за писательским столом.
Собственно, для этого всё и затевается.
И потому затёртые или стёртые сравнения и метафоры работают тут больше, чем у других - всё, что Бунин пишет гомогенно и состоит из вещества его памяти, тоскующей по покинутым местам; его интенция, таким образом, однородна и движима единственным стремлением забыться в процессе написания рассказа; хотя бы на какое-то время, умозрительно перенестись туда, где тебя нет.
В прямом и в переносном смысле, вся эротика "Тёмных аллей" идёт лесом, оказываясь производным и косвенным проявлением чего-то фундаментального и более важного - тоски по берёзкам.


Очевидно же, что соблазняющие и соблазнённые женщины с простыми русскими именами - многочисленные лики и облики России, являющейся Бунину в самых разных проявлениях (в зависимости от ситуации).
Родина - это ведь не только Мать с плаката, но и блоковская жена и даже поцелуй на морозе; женщина оказывается в "Тёмных аллеях" проводником русскости и всего русского, чего так не хватает писателю в эмиграции. Эротизм здесь, как кажется, сугубо головной, технологический.
Вот как водка, которая же не сама по себе вкусна, но приятна теплотой, кубарем скатывающейся вниз и, одновременно, превращающей испод черепа в сочную, арбузную, слегка подгулявшую мякоть.

Возможно, контраст этот, вызванный намеренным миксом двух совершенно разных писателей, ситуативен и соблазняться обобщениями не надо, однако, не могу удержаться, чтобы не сформулировать важное отличие между русскими писателями и французскими.
Оно очень простое и очевидное - главная область владенья русских прозаиков - это территория внутреннего, тогда как западные писатели, в основном (разумеется, исключения есть всегда и везде) толкутся на территории объективного, объективированного социального. То есть, внешнего.
Понятно почему - европейская жизнь не только более устойчива и стабильна, но и (следствием этой инертности) крайне этикетна - читая мемуары Сен-Симона или эпопею Пруста постоянно ловишь себя на избыточности бытовой семиотики, сближающей любой парижский кружок неважно из какой социальной прослойки с церемониалами японского императорского дома, где все эти семиотические допущения развиты ещё сильнее.

Так, у европейского писателя и возникает материал, сырьё для описания, требующее сюжета в качестве формального закрепителя; Бальзак описывает работу колёсиков и винтиков социальных механизмов, выражениями и выразителями которых являются его многочисленные персонажи.
Русские писатели (и Бунин в их числе), Достоевский это или Гончаров (Толстой, кстати, в меньшей степени, но, тем не менее, и он тоже), Лесков или же Гоголь обобщают и структурируют совсем иное - внутреннее пространство (у нас его ещё принято называть идейным) человека, зависящего от собственной нутрянки намного больше, чем от социального и государственного устройства.
Это же что-то про мечтательность и умозрительность, внутреннее эмигранство и тайную свободу речь, про заочность совершающегося надрыва, лишь формально, на соплях прикреплённого к окружающему пейзажу.

Вот и Бунин, несмотря на видимость реализма, переносит синтезируемое ностальгией внутреннее чувство, влекущее его на родину и переносит его на бумагу, под видом вполне объективно записанных любовных историй.
Но вся драма в них совершается не в сюжете, но в голове писателя, который до последнего будет скрывать свою главную буржуинскую тайну.
Просто похоть (сильнейшая, утробная страсть) у него тут иная.



Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments