paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Хоры Свешникова и Мариинки на Пасхальном фесте


Программа в буклете толще Библии обещала в первом отделении Академический русский хор со всяческой православщиной и хор Мариинского театра с сочинениями Свиридова во втором.
Помня о самом удачном концерте предыдущего Пасхального фестиваля, когда Хор Мариинской обители давал в БЗК "Перезвоны", хоровую симфонию до сих пор трагически недооценённого Валерия Гаврилина, когда яблоку негде было упасть, я решил пойти на редко исполняемые сочинения Свиридова, посчитав, что нынешний концерт - рифма к предыдущему; извлечение из недр советского модернизма очередного псевдоправославного сочинения.
Однако, программка мероприятия показывала, что программу переверстали, причём оба коллектива.
Впрочем, когда начался концерт, выяснилось, что порядок выступлений не соответствует ни буклету, ни программке, самовольно изменённый устроителями, он смешал не только их, но и мои планы.

Впрочем, Тевленские начали с заявленной везде песни А. Туренкова "Торжествуйте Днесь", сочинением, можно сказать, современного (полусовременного, 1886 - 1958) сочинителя, вышитом по канонам знаменного распева.
Надо сказать, что ожидая музыку Свиридова, я и вовсе хотел прийти в антракте, пропустив первое действие, дабы не засорять уши. Однако, в буклете было предложено много интересного из имён второго-третьего ряда, обычно на концертных площадках не идущих, поэтому я и пошёл.
Но Борис Тевлин переверстал программу, предложив в начале концерта хоровые сочинения Родиона Щедрина и Альфреда Шнитке, а так же присутствовавшего в зале композитора К. Волкова, включавшие литургические элементы и канонические библейские тексты, постепенно углубляясь в середину ХХ века, за которую отвечали пара сочинений П, Чеснокова, умершего ещё в 1944-м (именно они оказывались наиболее суровыми и проникновенно-религиозными, масштабно-монументальными, тогда как опусы наших современников выглядели весьма декоративно).
Затем Русский Академический хор сдвинулся ещё ближе к Серебренному веку, исполнив три фрагмента из танеевского цикла на стихи А. Полонского, пожалуй, самых изящных и даже изысканных полифонических сочинений программы, ставших чем-то вроде внутреннего центра красоты первого отделения.
Из многочисленных сочинений Рахманинова, заявленных в программе прозвучал только "Вокализ" в несколько суетливом переложении Ю. Васильева, после которого пошли обработки русских народных песен.


Надо сказать, что зрители, которых сегодня было не очень много, реагировали на происходящее достаточно своеобразно.
Привычные хроники-филармоники на хоровые концерты ходят вяло, тем более, что устроители фестиваля одной из главных своих задач считают благотворительность, когда помимо выступлений в домах престарелых некоторых ветеранов привозят в Зал Чайковского, что, по вполне понятным причинам, приравнивается у последних к светскому выходу. Не дай Бог, конечно же, дожить до такого состояния...
Хотя на этот раз в зале было много молодёжи странного вида, а так же лощёных иностранцы из числа спонсоров и музыкальных туристов (есть на Пасхальном и отдельная туристическая программа для мужественных западных людей, возмечтавших о русской духовности).
И пока исполняли псевдорелигиозные сочинения, свидетельствовавшие о постепенном выхолащивании Веры (любая экспозиция любого художественного музея, построенная по историко-хронологическому принципу демонстрирует тот же самый цивилизационный процесс на примере угасания мощи и выразительности изобразительных средств, подменяемых и постепенно вырождающихся в плоскостную и орнаментальную декоративность), народ в зале сидел, более-менее строго, сочувственно перекашливаясь. Скучая и втягиваясь, но, при этом, дисциплинированно хлопая между сочинениями и не хлопая между частями, радуясь ослепляющей (как солнце, когда в глаза) форсированности верхов и открытого, ничем не сдерживаемого звука.
Надо сказать, что Тевлинские пели строго и аккуратно. Выйдя из тени сопровождения (как это было во время премьеры сочинений Гии Канчели, где хор чувствовал себя на территории contemporary art'a не совсем в своей тарелке), сегодня они были полностью на своей территории. И народ внимал им без настороженности, хотя и весьма деликатно переваривая вариации на темы знакомых с детства молитв (вероятно, как и я, пытаясь найти в порядке номеров нечто вроде концептуальной выстроенности).

Зато когда после пика звенящей точки рахманиновского "Вокализа" завели русские народные песни, одетые в меха бойких переложений ( Шостаковича и Свешникова), народ словно бы расколдовали, переместив в ситуацию рок-концерта.
Люди стали активно выражать свои эмоции, демонстрируя, таким образом, эмоциональную же вовлечённость в музыкальное действие; ведь если тебя окликают (читай, заводят), то почему бы и не отозваться, забыв, при этом, что ты находишься на серьёзном, в общем-то, мероприятии, когда тебе признанные профессионалы демонстрируют тебе высокое искусство, не нуждающееся в прямом и громком выражении симпатии.
Кто-то пытался хлопать в такт исполняемым "В тёмном лесе" и "Пойду ль я, выйду ль я...", но прихотливая смена ритма и внутренних хоровых кровотечений, не давала этим слушателям попасть в такт, кто-то пытался подпевать и махать руками.
Тем более, после того, как Тевлин решил закончить программу двумя военными песнями, а исполнил три. Во-первых, про печально пролетающих журавлей, во-вторых, про "играй, играй, тальяночка, рассказывай сама" (при этом хоровое действо сопровождала не тальянка, но концертный рояль, который должен был зафиксировать разницу между бытовым и концертным исполнительством, надеюсь, зафиксировал) и, разумеется, тухмановский "День победы", окончательно превративший концерт в шефское выступление на музыкальном утреннике.

Интереснее всего, что именно эти песни, окончательно перемоловшие православие в народность и патриотизм, весьма цепко касаются твоих органов чувств, вызывая вполне ощутимые физиологические реакции - внутренний резонанс и изморозь изнанки кожи, корней волос.
То ли подсознательно накопленные культурные установки, то ли многократность исполнения, схожая с молитвенными повторениями, но сочинения эти, подобно НЛП, вызывают целую гамму противоречивых чувств, впрочем, не мешающих вести себя достаточно сдержанно и воспитанно, не мешая другим слушать звучащие со сцены прямые и конкретные посылы.
Однако, люди воспитаны по разному и некоторые из присутствующих словно бы поддавшись этому фантомному искусу выкликаемой соборности, начали глядеться в Свешниковский хор как в зеркало, осознавая себя точно таким же, просто менее спетым, хором. Понимаете о чём я?
Нет, не о пении вслух, его-то, как раз, славабогу, было меньше, чем мобильных перезвонов, но о неожиданно расплескавшемся коллективном бессознательном, которое обнаружило лёгкую поживу для проявления и вдруг проявилось.
Ведь человеческий голос не только самый совершенный, но и самый интимный музыкальный инструмент, вырывающийся из самой что ни на есть толщи человеческого организма и потому неосознанно воспринимаемый как суть человека и посланник этой самой сути.

Хоровое пение имеет хотя и коллективное, но и профессиональное звучание, сотканное из многих голосов, в которые глядеться как в собственное зеркало - одно большое удовольствие; облагораживает и приподымает.
При этом, унисон, стирающий индивидуальное начало и растворяющий персональное усилие в множестве других голосов как бы очевиднее очевидного показывает роль единицы, что в социальной жизни меньше писка. Мы все, с одной стороны, неповторимые участники собственной жизни, но, с другой, представители множеств и множеств, тоскующих по красивой жизни и гармоничному существованию.
Задавленная и подавленная народность, ещё недавно так активно воспеваемая и пропагандируемая, и в нашу постиндустриальную, тотально отчуждённую эпоху никуда не девалась, но мутировала в странные, промежуточные формы, вроде футбольной солидарности трудящихся.
Хоровое пение, осколком старой эпистолы, позволило пережить на некоторое время возвращение того старинного агрегатного состояния, в котором мы были все вместе.

Но оно, походившее на сеанс выкликания духов, так же показало как всё у нас и в нас запущено сильно изменилось, то ли выродившись, то ли выварившись в суррогатные, ритуальные формы, подобные хороводу с постоянными запинаниями из сочинения Щедрина, исполненного на открытии, когда демонстрация величия коллективного духа оборачивается гримасой изменённого состояния.
Ритуал концерта, на котором звучат как бы религиозные сочинения, уже более не имеющие отношения к религии, сам по себе ритуален оторванностью формы от содержания, а тут ещё и прочие коллективно-обрядовые формы заиграли(сь).
Вскрытие приёма произошло тогда, когда в песне про тальяночку солировал тот же самый высокий тенор, что причитал в одном из знаменно-распевных сочинений, повторяя слова православной молитвы.
Тогда-то всё (концептуальное обоснование) и сложилось окончательно: ну, да, самодержавие, православие и народность, где "самодержавие" оказалось заменёно "патриотизмом" (самодержанием), а сочинения, посвящённые войне, очевидным образом вырастали из религиозности, сублимированной до концентрированной светской духовности.
Когда рахманиновский вокализ вполне естественно звучит под сводами Мамаева Кургана вместе с Шуманом, хотя и в другой, менее торопливой обработке.

После этого можно было бы уже уйти, тем более, что Мариинский театр тоже изменил программу и вместо одного лишь Свиридова навтыкал в программу русских народных песен ("Барыню" и "Любо, братцы, любо"), сократив количество собственно свиридовских сочинений до трёх (на стихи Пушкина и Блока), разбавив их фрагментами из гаврилинских "Перезвонов", в количестве трёх номеров, радикально поменяв смысл программы.
Сочинения Свиридова и Гаврилина, таким образом, составили хребет второго отделения, способный вынести любую мишуру, налипшую по дороге, ради демагогического, сугубо актёрско-манипуляционного желания устроителей оставить у слушателей правильное послевкусие.
Причём выяснилось, что Свиридов и Гаврилин соотносятся примерно так же, как Хор Свешникова и Хор Мариинки - вторые показали не такое прямолинейное и сухое, но более тёплое и ласковое звучание, словно бы окутанное лёгким сфумато, слегка зависающем в воздухе, создающем общему звучанию то ли дрожащую тень, полную предрассветной розы, то ли теневую дрожь, набухающую предгрозовым предчувствием.
Свиридов, оставшийся в программе, вышел более прямолинейным, прямым, точно пачка сырых спагетти, ещё не лишённых упаковки и собранных в фабричный сноп, тогда как Гаврилин...
Собственно о "Перезвонах" всё, что мог, я уже написал год назад. Великая музыка, ради обрезков которой не было жаль потерпеть и всё остальное.



Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, Мариинка, музыка, физиология музыки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments