paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Дневник читателя. В. Маканин "Две сестры и Кандинский"


Нет ничего привлекательнее, когда влюбленный человек рассказывает собеседнику, незнакомому с предметом обожания, про своего избранника и про свои чувства.
Я и сам пару раз ловился на красоту сообщения – долго-долго выслушивал трепетные ликования, начиная обливаться сладкой слюной, а потом в дверном проёме возникал этом, с позволения сказать, адресат и удивлению моему не было предела – где ж были её (или его) глаза, разглядевшие то, чего нет?
Когда человек любит, то он не говорит, а поёт – чистая интенция, переливаясь всеми цветами радуги, превращается в голую суггестию – в этом восторженном описании ты и ловишь суть любовного чувства, которое имеет минимальное отношение к конкретному человеку.

Именно на этом приёме переноса и построен новый роман Владимира Маканина, в котором живут и ведут бесконечные диалоги по телефону две сестры Тульцевы (странно, что не Пермяковы), старшая Ольга и младшая Инна.
Сидят в подвале. Болтают как чортовы куклы. Плачут, пьют шампанское. Держат авангардную студию (занятия начинаются в сентябре). Кормят прибившегося к застолью мальчика-заику, постоянно говорящего самые главные и самые важные слова в книге слова – Правду.
Ольга, старшая, искусствоведша, увлекающаяся Кандинским (диссертацию пишет) влюбляется сначала в начинающего политика Артёма, карьера которого идёт под откос из-за обвинений в стукачестве, затем (когда Артём бежит от позора к маме под Воронеж) в рок-музыканта Максима с наркоманскими замашками.
Инна внимает старшей, чтобы затем, след в след, влюбиться сначала в ораторствующего Артёма, затем в тратящего все деньги, но бесконечно талантливого Максима.
Да, действие происходит в начале 90-х, Оля и Инна – дочери известного диссидента, умершего после возвращения из ссылки, диалогов в романе в разы больше, чем описаний, из-за чего «Две сестры и Кандинский» кажется пьесой.
Точнее, текст этот пьесой и является. Беглые описания превращаются в ремарки. Постоянно истончающийся маканинский стиль, похожий на рваный ритм ручной кинокамеры, доходит до логического завершения.
Ввоздуха и пустоты в этой воздушной подушке, намекающей то на Чехова (подтекстами), то на Достоевского (страстями), а то на Розанова (варенье и чай), имевшего инициалы, одинаковые с Кандинским, больше, чем текста.
Постоянная смена ракурсов мучает, точно икота или заикание. Как физический недостаток.


Значит, ещё один репортаж о прошлом. Ещё один аргумент в споре о девяностых. Ещё одна книга о стукачах и диссидентах, точнее, о мужчинах и женщинах, их отношениях в конкретно-исторических условиях, бьющих по темечку. Ну, да, можно сказать, ответ Людмиле Улицкой. Её «Зелёному шатру», безусловно главной книге года.
Только у Улицкой музыка и поэзия, Нейгауз и Бродский, а у Маканина – соответственно, первый самый абстракционист, чья первая беспредметная работа, как известно (Ольга не даст соврать) появилась совершенно случайно.
Согласно апокрифу, непросохший, только что законченный пейзаж, де, соскользнул с мольберта, ударился об пол, обернувшись первым в истории мировой живописи абстрактным полотном.
То есть, снова повседневность. Опять «простая жизнь» и фиксация «вещества жизни», которое в обычном состоянии прозрачно (и, оттого, невидимо), подсвеченное для проявки внешними (общественными) обстоятельствами.

Ну, то есть, это я так прочитал «Две сестры и Кандинский», а любой другой может прочитать роман по-своему.
Он нарочно так придуман и сделан, чтобы было про всё, что угодно – суггестии здесь больше чем ремарок, хоть завтра в сценарий превращай. Или же в нервный спектакль для театра с претензией.

Почему пьеса в тяжеловесной эстетике перестроечной чернухи, прикидывающаяся водевилем? Выспренная вычурная усохшая условность с постоянным стремлением в Питер вместо Москвы, со странной логикой психологических мотивировок, возможных только без четвёртой стены.
Условная условность с интеллигентскими разговорами на котурнах (в жизни так не разговаривают).
Примерно такими.

«— Сергей Сергеич!.. Неужели вы, арбатский человек, не помните, как раньше ломился на такие лакомства народ… Только рот открой — мол, будут два правильных слова о Кандинском. Уже бы к вечеру пол-Москвы набежало… Подполье. Настоящий андеграунд!.. Известнейший был московский подвал. И шизы, конечно... Уже со справками… Залеченные психотропными препаратами! Поди тронь! С нелиповой бумажкой из Института Сербского… Тусовка инакомыслящих. Пророки! Гении! Безбашенные поэты и поэтессы! Где они все сейчас? Куда они делись?.. Где их гневные слезы? Где их интеллектуальное мщение? Где их вопли, их злые страдальческие проклятья?.. Я их потерял из виду!.. Вы заметили, с какой скоростью они кончились?.. Рынок сдул их с московской земли в считанные дни. Они исчезли. Рынок их перемолол. Их прикончили ножками Буша! Соевыми дешевыми концентратами!..»

Подвал (рядом пивная). Постоянное отключение света. Обрывы телефонных разговоров (подслушивают?). Мятые репродукции на сводах. Все многозначно и многозначительно: Маканин постарался. Мужчина – Женщина. Питер – Москва. Европа – Азия. Политика – Искусство. Сплошные большие буквы. Миндадзе – Абдрашитов. С обязательными многоточиями (причём, не только в финале). Между трактатом и памфлетом. Очерком и притчей.

Но почему именно Кандинский? Потому что автор трактата «О духовном в искусстве»? Или же из-за «синдрома Кандинского», известного в медицине (Синдроом психиического автоматиизма, псевдогаллюцинации, бредовые идеи воздействия (психологического и физического характера) и явления психического автоматизма (чувство отчуждённости, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления)?
Или же из-за рефрена про «случайности красок», которые вычитаны в аннотации к развешенным по стенам богемного подвала репродукциям?

Последнее к истине ближе всего. «Две сестры и Кандинский» построен таким образом, чтобы его можно было оборвать или продолжить в любом месте. Намечаемая было симметрия быстро снимается, многочисленные реалии и отсылки, задающие неповторимый узор интерпретации, сыплются одна за другой по принципу случайных касаний – де, что-нибудь, в конечном счёте, да и получится.
Кажется, важнее всего Маканину продемонстрировать логику инополагания, легко конвертируемую в непредсказуемость (главное достоинство любого беллетристического текста).

Этот свой текст, в качестве примера, я решил построить по схожим принципам. Но оммажа не получилось - признаюсь, я не выдержал чистоты стиля, не смог: ведь в отличие от Маканина, стараюсь объяснять то, что делаю.
Чехов тоже, конечно же, предельно суггестивный автор, прячущий клубки запутанных взаимоотношений между персонажами в подтекст.
Но, в отличие от двух сестёр Маканина, в классических «Трёх сёстрах» механизм допуска читателя до замысла, сохранён.
Он спрятан, но, тем не менее, существует.
Тогда как единственное, что связывает новую книгу Маканина с читательскими ожиданиями – общее прошлое, такое же, впрочем, зыбкое, как и наши различные представления о «лихих» или же «ренессансных» 90-х.

Нарочитая субъективность повествования, полная лакун, дыр и умолчаний, жар неопределённости и истерическая взвинченность, имитирующая то ли кинематографическое сырьё, то ли стихийно записанные видеоматериалы (нервный монтаж, смазанность фокуса), свойственные маканинскому стилю, говорят о том, что у писателя самого нет полного понимания предмета, который он изучает.
Маканин, как и все мы, находится внутри этого мощного исторического потока; его, как всех нас, несёт куда-то в неизведанное.
Единственное, что возможно в такой ситуации, это фиксировать движение заоконного пейзажа.
Маканин не осмысливает то, что происходило, но пытается свидетельствовать. Как может.
Тоже ценность. Тоже результат.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments