paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Открытие Х Пасхального фестиваля. КЗЧ


Придя домой, я застал трансляцию концерта открытия фестиваля на канале - не помещаясь в телевизор, солировал Мацуев, шедший в программе вторым номером; то есть, выдалась редкая возможность прослушать практически весь концерт второй раз и на ином носителе. Впечатления поразительные.
Грубая фактура звучания, которая на концерте не текла, но клубилась, разламываясь где-то внутри себя, точно на сцене существовало два оркестра одновременно, когда один словно бы тараном входил в другой (таковыми были разломы контрастов в обоих опусах Прокофьева и у Щедрина), расчёсывая гребешком музыкальное полотно, точно длинные волосы в трансляции выглядела единым, сглаженным комком.

Особенно отчётливо это прозвучало в "Волшебном озере" Анатолия Лядова, небольшой симфонической поэме, которая стала ещё более лакированной и сглаженной, имманентной и гомогенной - и, оттого ещё более таинственной и волшебной; точно потемневшая от времени, закопчённая жемчужина, превратившаяся в деревянную бусину.
На концерты следует ходить, чего бы это нам не стоило - живая ткань (причём любого качества исполнения) физиологически действует по-другому; не так, как самая совершенная запись, очищенная от наносного (соседей по амфитеатру, случайных моментов реального действия), оставляя в сухом остатке процентов тридцать от первоисточника.

На пресс-конференции Гергиева, Щедрина и Мацуева в зимнем саду КЗЧ я встретил одного из самых тонких и глубоких писателей про музыку - Дениса Фридмана ака gippius, из-за чего волхования мэтров благополучно прослушал.
Хотя, конечно, у меня были свои вопросы к руководителям феста - масштаб мероприятия продолжает развиваться (вот и в родной Чердачинск музыканты заедут через пару дней с двумя концертами), а собственно симфоническая программа (не в пример хоровой и звонильной) съёживается до пары-другой столичных концертов.
Хотя, учитывая суть происходящего, может быть, оно и к лучшему. К сожалению, вынужден констатировать, что концерты Мариинского оркестра, ведомого Гергиевым, не приспособлены для выездных концертов.
Я не слушал этот коллектив около года (с прошлого Феста?) и следует сказать, что находится он в очень хорошей форме, легко достигая прозрачности и, когда это надо, мощи.
Однако, в отличие от сопроводительных исполнений, когда оркестр работает в оркестровой яме, играя для опер и балетов или же в отличие от моментов записей, исполняемых для записи на одноимённом рекорд-лейбе, "обычные" концерты Мариинки с Гергиевым более не работают.
Они выхолощены и пусты. Игра ради игры, единственный мессидж которой - и вот она нарядная на праздник к вам пришла...

Собственно, всё это было понятно ещё на прошлых фестивалях, логика которых исчерпывалась надуванием щёк и раздуванием медийных (а не сугубо музыкальных) мотивов, однако, хочется обманываться, хочется прийти и ахнуть.
Вместо этого занимаешься анализом несовпадений между посылом и впечатлением; исполнение, ведь, качественное, толковое, между тем, оставляющее тебя совершенно равнодушным - то есть, никак и ничем не отвечая твоим духовным потребностям.
Исполнение, выродившееся в ритуал, выхолощенный внутри, обозначающий овнешнение всего того, что должно быть в глубине и внутри.
Халтура не проходит даром, исхалтуриться и означает сохранить формальное единство, наполненное внешними признаками отсутствующего содержания.
И даже когда, собравшись, ты прикладываешь максимум усилий, прежняя полнота кажется невозможной, безвозвратно утраченной - как целомудрие.
В этом смысле, Гергиев идеальная фигура для мегаломанического мероприятия, которому приданы черты официальной духовности - какое православие, такова и Пасха.
Какова Пасха, таков и Пасхальный Фестиваль.


Денис, ругавшийся весь концерт и убежавший в начале второго действия, во время исполнения Лядова, правильно поставил проблему - интерпретация обеспечивается экзистенциальным наполнением.
Которого нет и не может быть у благополучных людей, вырождающихся от перманентных успехов в свадебных фанфаронов - тем самым обобщив давно гуляющее у меня внутри противоречие: весь наш музыкальный истеблишмент, достигая известности и популярности, таким образом, достигает своей степени некомпетентности в котором музыка не исполняется, но обозначается.
Все ноты те же, но слова другие.
Мессидж, транслируемый со сцены выходит всё время, с небольшими отклонениями, один и тот же - любите нас, вам крупно повезло. Вот какой я классный - Денис Мацуев, справляющийся с акробатическими кунштюками прокофьевской партитуры, вот какой я, Валерий Гергиев, которому нет равных. Или же - вот и мне, Родиону Щедрину, удалось дожить до народного признания при жизни...
Такие мессаджи, исчерпывающиеся сугубо саморепрезентацией и самопродвижением свойственны многим нынешним явлениям (от деятельности Оупен_Спейса до многописучести Д. Быкова), именно поэтому они и не имеют ничего общего с реальной культурной работой, которая, как известно, есть обмен новой информацией, а не белым шумом, подменяющим рему, являющимся чем-то изначально мёртвым. Жёванным.
И, с другой стороны, молодые авангардисты или проклятые социумом художники, рвут на себе ,белые одежды (то ли из-за темперамента, то ли потому что хочется достичь хоть каких-то высот, или же просто некуда деваться), создавая тот культурный минимум, что и обеспечивает продвижение культуры к новому качеству.
Ну, а противоречие, которое уже давно занимает меня на симфонических бдениях в том-то, как раз, и заключается: в репертуаре у нас одни гении чистой красоты, но где же, при этом, мясо? Кого же, собственно, слушать?
Внутренний конфликт этот на московской филармонической почве пока что имеет одно, но крайне яркое исключение - постоянно сотрясаемую внутренними перепадами жизнь РНО, ведомого маэстро М. Плетнёвым, которому все достигнутые олимпы как-то в прок не пошли.

В отличие от Дениса, я остался до конца и словил свою маленькую кайфушку во время исполнения прокофьевской кантаты "Александр Невский", чья монументальная многофигурность в корчами и судорогами внутри звучания, как нельзя лучше подходит богатырскому темпераменту Валерия Гергиева.
Прекрасная форма музыкантов позволяет достигать проникновения и проникновенности в каких-то разрозненных элементах звучания - наступательной наступательности или же в тревожной тревожности, оттеняемой хоровой подзвучкой.
В этот раз оркестру особенно хорошо удавались смычковые плавающие, турбулентно завихряющие горизонтальные пласты, фиксирующие стенограмму падения подбитого бомбардировщика, внутри которого судорожно корчится на полу сгоревший парашютист.

Программа была выстроена как "размышление" о разных аспектах "русскости" и начиналась она, как и в прошлом году, исполнением опуса Родиона Щедрина.
На этот раз счастливый билет выпал Четвёртому концерту для оркестра "Хороводы", в котором Щедрин прививал минималистскую эстетику постоянно повторяющихся коротких фраз (из-за чего, временами, "Хороводы" напоминали всевозрастающее победоносное шествие "Болеро") к расхристанному модернизму.
Причём Родион Константинович очень долго перебирал чужие дискурсы, так до конца и не определившись, с кем ему идти по партитуре - со Стравинским, с евразийских соло отдельных инструментов начинается вкрадчивая поступь "Хороводов" - или же с Шостаковичем, делимым Прокофьевым, влияние которых угадывалось в развёрнутом открытом звучании финала.
Аннотация так напрямую и сравнивает "Хороводы" с "Весной священной", что является неправдой - постоянному нарастанию стихии у Стравинского здесь противопоставлено накопление, постоянно разрешающееся и протекающее отступлениями.
Щедрин начинает "концерт для симфонического оркестра" аккуратными вкраплениями лейтмотива, по-шнитковски отчуждённого от оркестра (фортепиано или клавесин), которое накладывается на постоянно разбухающее симфоническое облако, оформляемое (скрепляемое) многочисленными трещотками, треугольниками, барабанами - словно бы композитор не доверяет собственному мелодизму, дополняя его внешними узорами.
По факту это выглядит как констатация того, что народный дух, в раздолье и удаль которого врезаются духовые диссонансы, не может собраться и выдать по полной.
Что народный дух, де, искажён и разорван на клочки, из-за чего цельность соборности более недостижима, хотя и проявляется в разных локальных фрагментах, задавленных украшательствами.
Что свойственно стилю Щедрина, на который если смотреть со стороны - то видишь чреду неких клубящихся имманетностей, проникнуть в которые невозможно.
При всей своей литературности, опусы Щедрина чрезвычайно интровертны и никого не пускают внутрь, предпочитая поблёскивать на своих границах и гранях скоплениями ударных и духовых, а что там внутри - да бог его знает...

После "Хороводов" играли Третий фортепианный концерт Прокофьева, причём Денис Мацуев с его атлетически-бравурной манерой колошматить по клавишам идеально вписался в беглые темпы, которые с ходу взял Гергиев, сосредоточившись на контрастах и гротесковых проявлениях - то есть, на всём том из чего можно извлечь, во-первых, соответствие урагану осетинского темперамента, а, во-вторых, достичь внешней внятности, перетекающей в иллюстративность.
Мацуев, не ощущающий тонкостей прокофьевского подхода, звучал как пьяный барабанщик (особенно исполнив на бис одну из рахманиновских прелюдий), только что наимпровизировавший нечто.
Его ненужная и никчёмная удаль молодецкая поглощалась оркестром, из-за чего солист не вёл партию, но вился и вёлся где-то внутри, превращая "концерт для фортепиано с оркестром" в, по-щедрински придуманный "концерт для симфонического оркестра", в котором фортепиано, хотя и выдвинутое на авансцену, оказывалось одним из рядовых инструментов.
Начали слегка по-рахманиновски, но после центростремительная логика исполнения, как та пучина, поглотила и солиста и время от времени возникающие оттенки и полутона, на которые так горазд Прокофьев.

После антракта давали "Волшебное озеро" Лядова, исполненное точно это какой-нибудь Дебюсси, а затем перешли с "Александру Невскому", в котором один из номеров пела Ольга Бородина.
Денис сорвался со своего места и, ругаясь, ушёл. А я стал думать о своём терпении, которое позволяет мне слушать любые исполнения так как, в отличие от Дениса, анализирующего работу исполнителей, я слушаю сами сочинения - музыку, сочинённую некогда композитором, а не особенности конкретного исполнения, даже и лишённого трактовки.
И, честное слово, именно такой подход, дурно пахнущий неразборчивостью, позволяет мне выжать из концерта пару витаминов, выжить.
Но, что самое интересное, следы трактовки возникли когда я слушал трансляцию первого пасхального концерта в телевизоре.
Пустота, которую невозможно было скрыть на концерте, оказалась сокрытой телевизионными деятелями искусств, хотя, как мне кажется, дело не в нарочитых украшательствах записи, но в самой технологии передачи, сглаживающей объём, отсутствие которого в концертом зале ощущалось вопиющей недостачей, а в телеварианте сгладилось ощущением единого и неделимого потока.


Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, Мариинка, музыка, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments