paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:
  • Location:
  • Music:

Дневник читателя. "Математик" Александра Иличевского


Новый роман Александра Иличевского кажется мне прямым и логическим продолжением и предыдущего недопонятого "Перса" и заласканного критикой "Матисса", обнаруживая очевидный момент - Иличевский пишет всё время одну большую фреску, добавляя к ней всё новых и новых персонажей, дополнительные области знания, в которые текст углубляется и которые расширяют его бесподобное эпическое полотно тематически, а не методологически.

Метод Иличевского кажется мне окончательно сформированным - своё повествование он наращивает экстенсивно расширяя тематический диапазон, сшивая разнонаправленные сюжетные линии вполне по-поэтически, ассоциативными дугами.
Сюжет для него - только повод высказать то, что кипит, буквально клокочет внутри; изливаясь вычурной, барочной лавой.

Сюжет, позволяющий приблизиться к читателю (или же приблизить читателя к себе) на безопасное расстояние, прикинуться мейнстримом, нужен для того, чтобы прикрыть истинные авторские намерения - создать философический трактат или же эссе, заселённое многими людьми, выказать саму природу мыслительного процесса, энергичной интеллектуальной деятельности, что развивается, ничего не желая знать об устойчивых, устоявшихся жанрах.
Для этого Иличевский бодро начинает, втягивая читателя в обстоятельства жизни главного героя - гениального математика Максима, получающего самую престижную международную премию, мающегося своими научными достижениями, пьющего и мучающего жену.


Семья Максима распадается, жена забирает детей и уезжает к родителям в Грецию, сам он, вслед за отцом, попадает в Сан-Франциско, где вместо занятий в колледже, развозит пиццу, борется с алкоголизмом и мечтает найти код, способный воскресить всех умерших.
Дальше прямота и очевидность нарратива начинает сбоить - в повествование влезает прорва второстепенных личностей, позволяющих вести с собой диалоги, далёкие от правил изящной словесности; затем Максим поступает на сценарные курсы и "Математик" зависает внутри публикации сценария, написанного Максимом и посвящённого братьям Абалаковым, великим советским альпинистам - покадровый его текст растягивается едва ли не на четверть книги, после которой математик, в компании своего американского друга Барни, выныривает в постсоветской Киргизии, куда они приезжают для того, чтобы покорить самые крутые заснеженные вершины.
Снег превращается в метель, восхождение грозит гибелью, математик глотает успокоительное и бежит в Москву, где, наконец, находит силы примериться с некогда брошенной, некогда бросившей его матерью.
Книга заканчивается на полуслове, многозначительным многоточием, точно говорящим, что вторая скобка текста всё ещё не закрыта и обязательно последует продолжение - пусть и с другими героями и на примере иных сфер человеческой деятельности.

Ну, да, ну, да, сюжет неважен, он лишь создаёт канву для непредсказуемых обстоятельств - в персонажах "Математика" слишком много жизни, поэтому рассчитать траекторию полёта невозможно. А что сегодня может быть важнее непредсказуемых книг?!
Тем более, что Иличевский делает всё, чтобы балансируя между выдумкой и non-fiction, всё-таки, склонить читателя к ощущению некоторой документальности повествования (вот для чего и вводится большой кусок про жизнь замечательных людей, зацикленных на покорении гор) - видеокамера в его руках дрожит, в кадр попадают поэтические мелочи, восьмёрки и крупные планы чередуются с долгими панорамами, не знающими монтажных ножниц.
"Математик" написан нарочито неровно (не небрежно, но скачкообразно), с многочисленными стилистическими и энергетическими перепадами, призванными амортизировать непривычную для Иличевского линейность.
А ещё и потому, что Максим постоянно сравнивает мыслительный процесс с окружающим Сан-Франциско ландшафтом, который точно так же, как его собственное нутро закипал, закипал, да так весь и вытек, застыв холмами, горами и равнинами между гор, самым красивым в мире мостом и одним из самых непонятных мегаполисов ойкумены.

"Математик" - интересный (хотя и небесспорный) эксперимент по фиксированию вещества жизни, как известно, не имеющего чёткой формы и явных очертаний.
Нет ничего труднее передачи жизненного пространства обычного человека, в жизни которого мало что происходит. Жанровая проза давно поняла важность внешней фактуры - вот почему персонажами бульварного чтива, в которых события должны случаться на каждой странице, оказываются бандиты и проститутки.
Ведь с нашей, обывательской, точки зрения, криминальное существование насыщено постоянными опасностями и соблазнами, легко конвертируемыми в цепочку причинно-следственных мероприятий. А поди опиши жизнь технички или, хотя бы, учёного, который, конечно, морщит лоб и пьёт горькую, да только можно ли растянуть эти гримасы и беспробудное пьянство на сотни страниц. То-то же.

Иличевский придумывает человека, гонимого по планете целым букетом идей - от уже упомянутого воскрешения умерших и примирения с матерью вплоть до весьма простого и очевидного вопроса - куда девалась вся его математика, после того, как он перестал заниматься систематическими вычислениями.
Эти тараканы придают цвет и форму жизни Максима, во всём остальном мало чем отличающемся от простого человека. Математик точно так же мучается от похмелья, откладывает деньги на путешествие в Москву и боится смерти.
Идея воскрешения так и рождается из этого перманентного тремора, ловко упрятанного в страх восхождения и трений с матерью, которую Максим не видел много лет, но о которой почти никогда не забывает.

Одно дело описывать бесцельные запои сантехника или же несостоявшегося писателя, совсем другое - построить из этих банальных причин базис постоянно рефлектирующего человека, регулярно (с помощью автора) выдающего интеллектуальный выхлоп.
Хотя бы и в беседах с собутыльниками, в перемещениях по странам и континентам, наконец, в надрывном взгляде на окружающую его действительность.
Можно лишь слегка заострить персонажа (обычно в этом случае современные писатели злоупотребляют гротеском) и его восприятие - и вот уже привычный мир - мой, твой, его - начинает восприниматься как единое и неделимое симфоническое облако, существовать внутри которого особенно осязаемо.

И ещё один эксперимент, очередной раз затеянный Иличевским, мне особенно интересен - эксперимент с использованием читательского доверия, априори знающего, что если писатель пишет, значит, так надо, значит, за этим что-то имеется.
С самого начала читатель знает, что в романе нет, не должно быть случайных элементов и, поэтому, вынужден разгрызать или же разгребать любые писательские конструкции. Ведь в читаемой книге всё золото, что блестит.

Писатель может громоздить всё, что ему вздумается, ибо читательское восприятие, шаг за шагом, перемалывает все его придумки, расставляя элементы по полочкам. Главное, чтобы все эти детали были оправданы, чтобы, в конечном счёте, они работали.
Скажем, вводит Иличевский дневник братьев Абалаковых, прерывая историю Максима, а мы понимаем, что автор же не просто так воткнул сюда десятки страниц, но сделал это, во-первых, для того, чтобы провести параллель между одержимостью Максима и поисками альпинистов, которые гибли в горах, отмораживали пальцы, но снова шли и шли наверх, к только им одним понятной цели.
А, во-вторых, ломая хребет линейному повествованию, Иличевский подготавливает более объёмное и всеобъемлющее послевкусие.
Всё-таки, одной, даже весьма насыщенной и интересной, судьбы для передачи пресловутого вещества жизни маловато.


Locations of visitors to this page


Tags: дневник читателя, проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments