paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Второй виолончельный Д. Шостаковича (солист Энрико Диндо). КЗДС


Возможно, ты ходишь как заведённый, на симфонические концерты за возможностью (хотя бы и условной) оказаться внутри чужого опыта, примериваемого на себя – если не в качестве тела, то, хотя бы, в качестве одежды-надежды; костюма.
Музыка захватывает и поглощает; вот ты и оказываешься где-то внутри; умер и подглядываешь, оставаясь собой, но и, одновременно, являясь, скажем, Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем.
Не напяливать личину и не играть роль, но проживать определённый фрагмент времени вместе с ним, за ним. И за него.

Особенно описывать концерт «Новой России» в Колонном зале Дома Союзов на Фестивале Ростроповича не хочется. Отмечу только, что Шостакович и, вероятно, Прокофьев – вполне их специалитет; тот случай, когда минусы можно обратить в плюсы. В плюс.
Начали предсказуемо тяжеловесно звучащим Бриттеном («Путешествие по оркестру для молодёжи»); закончили ещё более предсказуемыми «Симфоническими танцами» Рахманинова.
Шёл-то, собственно, за Вторым виолончельным концертом Шостаковича, ощутив, вдруг (или не вдруг) настоятельную потребность услышать его живьём.
Солировал Энрико Диндо, в своё время отмеченный Ростроповичем; весьма борзо начавший, из-за чего почти мгновенно образовалась увлекающая внутрь воронка.
Однако, при переходе к манёврам в разработке, Диндо подрастерял и скорость и ярость, что методологически тоже ведь вполне оправдывается – цингой и ослабленностью после зимней блокады да лебеды на закуску.
Немощь его игры идеально изобразила растворение в окружающем окружении. Недержанием границы.


Драматургия концерта проста и, одновременно, совершенна. Голос виолончели представительствует от лица отдельного человека с жёлтым, измученным морщинами, лбом, обрамляющий солиста оркестр образует шахту лифта, в которой, под воздействием внешних давлений, непреходящей депрессии, похожей на голодную зубную боль, опускаемся всё глубже и глубже вниз – к самому центру земли.
Подобно Алисе, но не в сказку, в складки и залежи собственных подробностей, разлагаемых на составляющие, вплоть до самых минимальных величин, расплывающихся, подобно квадратам Ротко на уже неартикулируемые составляющие.

Особенности звучания «Новой России» как нельзя лучше подходят к передаче этой сумеречной, болотистой, вязкой зоны, чья живая сердцевина, путешествующая к центру, словно бы обмотана бинтами, разбухшими от асфальтовой воды.
Внутри «Новой России» смута и слякоть, самозарождающаяся на поворотах, мокрота, отхаркивающаяся как у многолетнего курильщика. Что это за нечистота? Откуда и для реализации какого морока она берётся? Играют чисто, но не держат баланс, из-за чего шостаковичевский дискомфорт становится едва ли не осязаемым.

Очевидно же, что давление он имеет ввиду общественно-политическое – когда на смену разрозненным стонам-выхлопам приходит горячая, как чужой плевок, вторая часть с «конфетки-бараночки» в основе.
Де, я такой нервно-трепетный, а вокруг – одни подлецы до козявки, снующие по замкнутому, бесконечному кругу. Что-то из раннего, некогда бесстрашного и ещё не поломатого Шостаковича. Когда зубная боль превращается в боль головную. В мигрень.

Это погружение под давлением, плаванье на глубине без желания всплыть и делает похожим Второй виолончельный на то, что получаешь, читая Гинзбург или переслушивая Уствольскую.
Шостакович – символ не сопротивления, но выживания; борьбы (в том числе и опустошительной борьбы с самим собой, деформированным постоянным давлением), наполненной ежеминутной, ежесекундной деятельностью.
На днях говорили с Битовым про Гинзбург. Он сказал, что она, сохранив себя и помогая определиться "новым поколениям", таким образом, расплачивалась за молчание в лихие годы. Чувствовала себя смычкой, передавала эстафету от серебренного века послевоенным поколениям, воспринимая это своим долгом.

Шостакович не молчал, мычал. Но там, внутри, где Гинзбург смогла сохраниться, выкристаллизовав фигуры отчуждения и неучастия, Дмитрий Дмитриевич раздробился в мелкую крошку, в пыль. Уже ничего другого не оставалось, как выть с зашитым ртом, подобно бэконовским моделям реализовывая себя через домонстрацию демона непрекрощающегося физического страдания.
Очень современная, болезненно актуальная музыка. Осознавать, ощупывать себя и означает жизнь, жить; не смыкаться это уже противостояние; чувствовать границу, городить огород, отгораживаться.
Затем, когда мещанская песенка, наконец, слипается с логикой государства, вопли одинокого виолончельного голоса выдавливаются на край авансцены.
И хотя в финале Концерт пытается выехать на некоторую оптимистичность (Шостакович маркирует её нарративной связанностью, некоторой протяжённостью шероховатых пассажей), заканчивается всё примерно так же, как в прощальной Пятнадцатой симфонии – медленным угасанием, растворением в ничто.


Locations of visitors to this page
Tags: Шостакович, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments