paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Музыка днем


Половину светового дня провёл в Зале Чайковского - после пресс-конференции Зубина Меты в Зимнем саду, остался на репетицию с оркестром "Магио Музыкале Фиорентино" и Денисом Мацуевым.
В тёмном зале (сначала световики подбирали освещение, мигали разными цветами, подыскивали акценты, наводили прожекторы на огромный портрет Ростроповича, подсвечивали ниши, а потом подсветка погасла.
Журналисты в полной темноте рассосались по залу (сначала прошла информация, что менеджер оркестра запретил каких бы то ни было зрителей), телевизионщики расставили камеры для вечерней съёмки - возле каждого входа во второй амфитеатр.
В пустом партере, справа сбоку села Ольга Ростропович, просидевшая всю репетицию практически не вставая.


Я сел в амфитеатре, там, где мы обычно сидим, недалеко от Аллы Сигаловой и, почему-то, Мизиано.
Сначала готовили моцартовскую увертюру к "Свадьбе Фигаро", Мета, смуглый, небольшого росточка, в кашемировом джемпере, перебирал звучание групп, особенно обращая внимание на трубы, которые прогонял по кругу несколько раз. Словно делал дубли, точно переснимал те или иные куски звучания, переставляя невидимые миру акценты.
Ну, да, тот самый процесс, когда "с такой-то цифры" оркестр начинает разбегаться, для того, чтобы оторваться от земли, набирает обороты, входит во вкус и драйв собственного звучания, когда Маэстро обрывает звучание, пробует пройти фрагмент заново. Или же переходит к другому эпизоду.

Похоже на то, как Хокни составляет общее изображение из отдельных полароидных снимков. Ну, или на кубофутуристические плоскости-лопасти. Или же на греческие мраморы с обломанными руками-носами, красивыми и самодостаточными в своей принципиальной незавершённости.
Когда оркестр на автомате выдаёт игру экстра-класса, его перестаёшь замечать практически сразу. Фиксируешься на своём.
Высокий уровень предполагает призрачность и прозрачность, сквозь которую, нос к носу, сталкиваешься со своей собственной реальностью. Реальностью своего внутреннего концертного зала - такого же круглого (правда, куполообразного), как и Зал Чайковского. Со сценой на изнанке век и галеркой на затылке. В этом зале тоже всегда темно и тоже всегда музыка.

Потом, после перерыва, принялись за Третий фортепианный концерт Бетховена, вышел прыщавый Мацуев в сером пиджаке, скромный, точно ученик церковно-приходской школы, занял место у рояля, опустив мобильник в нутро инструмента (никаких тебе белых платков как на концерте и всякой прочей имиджевщины), терпеливо ждал, пока оркестр вдоль и поперёк пройдёт роскошное вступилово.
Играл Мацуев в полруки, то есть, не колошматил, как он обычно это делает (хотя, войдя в раж, никем не останавливаемый, и колотил тоже), осмысленно метался по клавиатуре, лишённый обычного романтического ореола, что пошло ему только на пользу. Преувеличенно громко смеялся шуткам Меты, стряхивал руки после долгих и сложных периодов, сгибался на клавиатурой (а не откидывался назад, как это бывает во время выступлений), то есть вёл себя достойно. По-рабочему.
И это, каким-то странным, неуловимым образом, влияло на качество исполнения.

А ещё я понял откуда у музыкантов иммунитет на шум в зале. Стоило отсидеть прогон в зале, который, вроде бы пуст и который, вроде бы, никому не принадлежит, но в котором полно несоприкасающегося между собой народа, занятого каждый своей работой.
Во-первых, пишущие журналисты и радийщики, во-вторых, телевизионщики, сразу несколько съёмочных групп - кто-то заготавливает материал для репортажа, кто-то снимает новостной сюжет.
Справа журналистка канала "Культура" многократно репетирует подъём по лестнице амфитеатра на камеру. Постоянно забывает текст, начинает махать руками и тут же забывает. Её (в зале же темно) подсвечивает отдельный помощник, её снимают на камеру под звуки мацуевских проб. Первый проход, второй дубль, третья проба. Четвёртая, пятая. У неё игривый хвостик. Ошибаясь, она не смущается.

После Моцарта, незанятые в Бетховене и Бартоке оркестранты, кто уже одетый во фраки, кто-то в походной одежде, с инструментами в руках (один с трубой, другой с валторной) рассосредотачиваются по залу, делая в разных местах пробы грунта замеры звучания.
Скприпачка с фотиком ходит по залу, щёлкает московскую концертную недвижимость, члены профсоюза обсуждают нечто по-итальянски насущное. Продолжаются пробы цвета и света. Звуковики настраивают аппаратуру. Какие-то люди постоянно говорят по телефонам, как мобильным, так и стационарному - со старомодной тяжеловесной трубкой, закреплённой в центральном проходе.
Какой-то дядечка подходит к самой сцене - над Мацуевым висят микрофоны подзвучки, Мацуев играет, а дяденька водопроводческого вида смотрит на подзвучку, отходит-подходит, ну, точно что-то налаживает, только непонятно что.

Ближе к Бартоку, когда до вечернего выступления, остаётся, совсем нечего, ко всей этой разнородной массе, разбросанной по концертной вселенной, присоединяются технички.
Две из них, справа налево, обходят ряд за рядом, проверяя каждый стул на предмет жевательной резинки и следов от обуви. Музыка, при этом, не прекращается ни на минуту, Мета дирижирует, Мацуев импровизирует солирует, оркестранты соответствуют. Всюду жизнь.
При том, что, ага, администраторы запрещали зрителей, запугивая всех, что иначе Маэстро играть отказывается (из-за чего Слава Шадронов с Феей убежали на портики).
То ли будет на концерте: в этом Зале Мета не выступал с 90-го года, забыл уже, вероятно, как оно тут бывает.
В незаполненности зала все звуки особенно отчётливы - и те, что идут со сцены; и те, что спешат на сцену.

Разумеется, никакой чистоты восприятия репетиция не даёт и дать не может. Никакое это не удовольствие - следить за тем, как музыка обрывается едва только начав наливаться соками и за тем, как в считанные мгновения искусные технари входят в форму подобно тому, как актёры с пол-оборота включатся в роль.
Вопрос техники, ремесла, работы с органами восприятия, на которую мы и ведёмся, преследуя каждый свои цели.
Поразительно, конечно, насколько прямолинеен штукарский подход, тем не менее, высекающий искру (но ведь и весь "синдром Стендаля" есть нечто иное как самозавод: "ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад..."); удивительно, насколько ритуальная сторона этого ежевечернего дела заставляет суть обстоятельствами, почти не оставляя возможности протиснуться в игольное ушко.
И, тем не менее, должен констатировать: уходить не хотелось; выйдя на московский заветренный апрельский мороз, понял, что смог полностью выпасть из обстоятельств. Точнее, впасть в пасть этому огромному киту, выброшенному Мейерхольдом на московский берег.
Важно, что когда ты внутри сознание действительно меняется. Незаметно и исподволь. Что-то происходит. Тебя как-то и куда-то перещёлкивает.
За этим, вестимо, и ходишь, добирать изменёнки в лукошко. С галёркой на затылке.


Locations of visitors to this page
Tags: БЗК, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments