paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Допишем рассказ вместе


У этого текста, разумеется, есть финал. Причём, финал, который мне нравится.
Однако, я не стал тут его сейчас обнародовать, чтобы любой желающий мог предложить мне свою версию. Принимаются любые предложения, в том числе и по всем прочим элементам текста, телесностям да частностям.
Не то, чтобы я сам не могу отредактировать свой собственный текст, просто в какой-то момент я понял, что просто так его писать мне не интересно. Реально неинтересно. Захотелось поиграть.
Кому интересно, конструктивно присоединяйтесь.



- А как вы думаете, Глен Гульд специально на всех своих записях под нос напевает или это у него часть имиджа? – одними только сухими, пересохшими губами, спросила меня Марина на том самом легендарном концерте, за которым последовал резкий закат карьеры дирижёра Г.
До этого момента в мире, кажется, не было востребованнее дирижёра, чем Г.. Ещё относительно молодой, гуттаперчевый шоумен, он легко сочетал управление [любым] оркестром с глубокими (отточенными, проникновенными) трактовками романтиков, золотыми пятаками, западавших за подкладку. Круглогодичные гастроли, лучшие исполнители, номинации на «Греми» и «Оскара» сыпались на Г. точно старозаветная прихоть; дирижёр находился в той стадии расцвета и полёта, когда всё можно, когда всё просто, а, главное, легко. Иной раз, особенно если смотреть на кого-то со стороны, так складывается, бывает.
«За музыку» Г. тогда прощалось, кажется, всё. И скверный характер и высокомерие по отношению к публике, выражавшееся в постоянных опозданиях на концерты, из-за чего начало почти всех его выступлений, задерживалось, а то и переносилось. И даже неотрепетированность, поскольку в плотном графике маэстро не находилось много времени для репетиций и, в основном, играли с листа. Но так как коллективы Г. попадались экстра-класса, до поры до времени халтура не замечалась или же списывалась на несовершенство акустики.
То, что в других раздражает, выводит из себя, любимцам публики прощается, даже, зачитывается в плюс. И всё бы ничего, но у Г., откуда ни возьмись, появилась привычка подпевать оркестру во время концерта. Точнее, мычать исполняемое, видимо, помогая таким, странным, способом правильному интонированию.
Сначала это звучало умеренно и, оттого, мило. Ну, бурчит себе дирижёр под нос, «у всех свои недостатки». Оркестр, если близко к сцене сидеть, производит массу лишних, технических, звуков, так что, если раздражает, заказывайте места на галёрке, куда звуковые волны доходят уже готовым результатом и невозможно разъять необъятное.
На этот концерт Марина опять напросилась пойти со мной. Обычно, не беру, тогда, поджимая губки бантиком, обижается на время пропадает. Однако, со временем обида смоется, точно отпускной загар, и Марина тут как тут. Не люблю, когда она рядом: слушать музыку мешает. Скоро ей становится скучно и она, приблизительно каждые пять минут, смотрит на запястье с часами, которые ещё и оглушительно тикают.
Мне это непонятно: постоянно напрашиваться на выступления, тебе не интересные, зачем? Что за стремление прожить кусок чужой жизни, никогда тебе не принадлежавшей? Той, что никогда не будет тебе принадлежать? Как, в таких случаях, говорят мои коллеги (добавляя задумчивости для пущей убедительности): «Возможно, это что-то сугубо женское…»
Возможно. Скорее всего. Но и – что-то ещё, сложно ощутимое и едва ли передаваемое. Например, повышение самооценки и значимости происходящего за счёт человека, которому безусловно доверяешь. Ну, или получаешь возможность сравнить впечатления с чужими, знаточескими.
В детстве нравилось сравнивать впечатление от понравившегося фильма с рецензиями на него из журнала «Искусство кино». Важно было знать год выхода ленты на экраны, тогда в декабрьском выпуске фильм легко отыскивался в списке по алфавиту и я читал то, что о новинке говорили специалисты. С появлением Интернета сверять ощущения стало ещё проще. Некоторые зондируют блоги, прежде чем выдвинуться на концерт или на премьеру, некоторые же могут себе позволить собственноручно заказывать экспертов едва ли не на дом. Были бы гроши.
Что я имею ввиду? Всё началось с того, что какое-то время назад мои записи про концерты стала усилено комментировать одна гранд-дама. Пару раз, любопытства ради (нам всегда интересны те кому, в свою очередь, мы интересны) я заглядывал в её дневник и могу сказать, что описываемые там возможности способны воодушевить любого. Даже беглый взгляд на контент оставляет ощущение жирных, бессовестно жирных, но отнюдь не бездарно потраченных денег.
Р., назовём её так, своё состояние расходовала с тщанием самого изысканного гурмана, порхая по культурным столицам, проводя время на дорогих курортах и заскакивая в Москву только по большим престольным праздникам. Свои перемещения в пространстве она фиксировала в своём нерегулярно обновляемом блоге, под замком, для немногих избранных (уж не знаю, из какой милости я оказался среди званных, не помню, не отложилось), и, надо сказать, писала Р. неважненько. Бледно, вяло. И, уж точно, не на уровне спектаклей или концертов, которые могли бы стать для бесспорно меня лучшими в сезоне или даже в череде сезонов. Булез, Варез и Боб Уилсон. Барни, Парни и весь возможный Боттичелли на Майне или на Одере.
Несмотря на открытые перед Р. безграничные возможности по культурному проведению досуга, она весьма заинтересовано читали мои скромные заметки о местных выставках, премьерах и филармонических празднествах, редко поднимавшихся до уровня международных редкостей, но описанных живо, надеюсь, с правильной дистанцией.
Благодарность Р. за рецензии (причём на события не всегда совпадавшие с её присутствием в России) оказалась столь велика, что однажды она подкинула мне билеты на одну труднодоступную гала в Большом с роскошными местами, откуда всё было не только хорошо видно, но и неплохо слышно. А потом присылала мне билеты ещё и ещё – в розовом, слегка пахнущем интригующими духами, конверте с вензелем в правом верхнем углу, там, где обычно клеилась марка.
Быстро входишь во вкус, стараешься угодить своими записями незнакомке и заполучить ещё парочку проходок в ложу на какое-нибудь драгоценное музыкальное пиршество. И так по кругу. Р. ничего от меня не требовала, между нами, самим собой, точно установилось молчаливое соглашение: я не отказываюсь от её приглашений, подробно описываю увиденное и не ищу с ней встреч. Хотя, разумеется, хотелось. Таинственность, которой себя окружала Р., непроницаемость, которую «не спасали» отрывочные записи в её сетевом блокноте, ленивые и необязательные, делали её тягуче-манкой, при том, что ни возраста её, ни «семейного положения», ни каких-то иных скучных подробностей, обычно определяющих бледное очарование, о Р. известно не было.
И я ходил на «Декабрьские вечера», меланхолически описывая не светскую, но музыкальную составляющую, дни, похожие на куски неправильно отмеренного холста, всё укорачивались да укорачивались, из-за чего даже вид на заветревшийся ХХС казался лишённым предварительного разлёта, скукожившимся. Тогда же, на ёлочной верхушке года, мы с Мариной и попали на торжественное окончание мирового турне, которое должно было утвердить маэстро Г. в качестве главного дирижёра всего обитаемого и необитаемого пространства.
Интерес к концерту подхлёстывала мировая пресса, распространявшая рассказы о чудачествах музыканта, взявшего за привычку петь под музыку. Привычка, возникшая, скорее всего, на репетициях, когда нужно форсировать результативность, закрепилась в наборе дирижёрских рефлексов и, не встречая сопротивления (кто ж посмеет сказать гению правду?!) начала развиваться, точно экзема, вызванная синдромом иммунодефицита.
Безукоризненное ухо, хотя и заросшее многочисленными белёсыми волосками, из-за большого количества громких звуков, требовало совершенства исполнения, зашкаливавшего в дирижёрском умозрении, тогда как совершенных исполнителей (и, тем более, исполнительских групп) не существует. А, может быть, дело не в требовательности к звучащей музыки (ведь что тебе стоит соскочить с подножки мчащегося локомотива, остановиться и, от души, порепетировать – от души, а не во имя соблазна), но в распущенности любой знаменитости, твёрдо уверенной в собственной непогрешимости и несущей её в себе точно неизлечимую болезнь?
Как бы там ни было, но несмотря на одинаковую программу (Шуберт, Шопен, Шуман) концерты турне разнились: Г. пел всё громче и громче, точнее не пел, но мычал, издавал рыки разной степени плавности и вменяемости; делать вид, что это милый и незатасканный ход было уже невозможно. Первыми перестали опускать глаза оркестранты, поскольку такое беспардонное, прямо в лоб, звукоизвлечение себя не стеснялось, возникало естественным продолжением гимнастики с дирижёрской палочкой во главе, так что и делать вид, что ничего не происходит, становилось всё сложнее и сложнее.
Постепенно Г. начал пытаться солировать, бессознательно забивая своих коллег, голосом он обладал густым и гормонально оправданным, то есть, убедительным, из-за чего исполнение грозило перетечь совсем уже в иной жанр оперного представления. Но вот оперного ли?
Ах, нам не до этого, синкретизм устаревает на глазах, уступая место жанрам, чистым как слеза пьяного младенца, поэтому партер и рецензии набухают пасхальными почками, неперсонифицированным «бу», а особенно эстетически чуткая галёрка давным-давно ушла в глухую несознанку, создавая отныне перевёрнутую репутацию.
Однажды оркестр, не выдержав многодневных переездов и солидарности с третьим амфитеатром, складывает инструменты в скорбном молчании – музыканты уже давно не отводят глаза, научились, вот и смотрят прямо на ожесточившегося Г., который более не плывёт брассом сквозь звуковые волны, но, подобно медузе, извлечённой из моря на берег, высыхает изнутри, переставая блестеть – и лошадиным, в пароксизме, глазом и тонкой ниткой бисерного пота на лбу. Музыканты, конечно же, самые бесправные, если не считать актёров и военных, люди в мире, однако же, и они, однажды, могут стряхнуть пепел с лакированных концертных туфель.
- Про Гульда точно не знаю, - отвечаю я спутнице, наклонившись к маленькому, похожему на пельмень, ушку, но Г. это, очевидно, не красит – концерт не запись, которую можно в любой момент остановить…
- Ну, да, - охотно соглашается со мной Марина, нащупав безопасную почву под ногами в тот самый момент, когда на авансцене бурно свершается бескровная революция, - тем более, если за билет деньги заплачены…
- Не переживай, дорогуша, – только позже я смогу оценить коварство её посыла, - наши приглашения бесплатны.
– Кто ж это так для тебя постарался?
– Одна поклонница…
Теперь Марина точно не отвяжется, пока её всё не расскажешь: когда «в деле» возникает другая женщина, Марина становится непохожей на саму себя, точно меняя цвет волос и очертания лица, становящегося слегка худее. Приходится зловещим шепотом (благо все увлечены конфузом Г., который пытается выпутаться из инцидента, не сходя, с дирижёрского пульта, с помощью мобильного телефона) рассказать ей про Р. и нет в это мгновение более внимательного слушателя, чем Марина. Очень ценю в ней эту способность – ставить на первое место всё то, что не заслуживает даже места сто десятого, ибо в момент, когда на сцене происходит неслыханное и музыкальные обозреватели строчат отчёты в информационные агентства, Марина бесконечно и, главное, бескорыстно готова слушать какую-то интерактивную ерунду с конспирологическим привкусом из жизни обитателей социальных сетей. Действительно, ведь, ценю, хотя нелюбви это, к сожалению, не помеха: Марина хороша как разношенные тапочки или многократно прочитанная книга, стоящая на полке и покрывающаяся пылью как елочка снегом в лесу.



Locations of visitors to this page
Tags: сюжеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments