paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Чьё зренье вобрала Луна


Недолго, в старших классах школы, Ахмадулина была моей любимой поэтессой.
Именно поэтессой, а не поэтом, поскольку она была для меня тогда, любопытного и пубертатного, воплощением женского начала, женской инаковости, подчёркнутой внешностью, повадкой, манерой читать стихи и, тем более, их писать.
У меня были две ее пластинки - одна из шестидесятых, другая из восьмидесятых ("Стихотворения чудный театр") и я их постоянно слушал, в перемешку с Вивальди и Моцартом. Слушал ведь!
Книг долгое время не было - они, книги её, были более редки, чем агатовый томик Ахматовой или Мандельштам из Библиотеки Поэта. Дефицитнее уже ничего не могло быть: высшая степень советской эксклюзивности.
По знакомству, из закрытого фонда городской библиотеки, мне выдали белый сборник на достаточно долгое время и я жил с ним, как с тайной любовницей около года. Виртуальный роман.

Стихи её были странным кружением вокруг да около и ворожением, наворачиванием воздушных кружев вокруг отсутствующего центра. Шевелением воздуха.
Стихи Ахмадулиной, предшествовавшие метаметареалистической эстетике (промежуточное звено между Пастернаком и Мандельштамом с одной стороны и Ждановым и Парщиковым – с другой) и воплощённой, почти ощутимой, почти материализованной суггестии.
В поэзии шестидесятых Ахмадулина делала то, что Линч будет делать в кино восьмидесятых-девяностых – нагнетала инфернальные страсти, вышивая по канве практически отсутствующего (формализованного) сюжета – со всеми его узелками изнанки и формализованным исподним.
С другой стороны, суггестия Ахмадулиной не предполагала никакой мути, строки её всегда были хрустально-прозрачными, каждая из них казалась, несмотря на путанный, петляющий прустовский синтаксис, на просвет, не то, чтобы ясной, но явной (убедительной).
Другое дело, что общее почти всегда преобладало над частностями строк и строф, сволакиваясь в более нераспутываемый клубок. В неразборчивую морозную изморозь на стекле.
Уважение и благодарность Ахмадулиной давно заветрились и прогорели, хотя и легко вызываются памятью, как то, что некогда было важным, первоочередным, судьбоносным, а ныне исчезло, истекло без остатка.


Я любил Ахмадулину за её исключительное диссидентство, эстетическое (что много круче политического или какого угодно) инакомыслия.
Начисто лишённой [московского] прагматизма, который неискореним в самых возвышенных, казалось бы, созданиях. Такие не какают. Завораживает.
За то, что она, идеальная женщина, прекрасная дама, секс-символ, Дива, являла пример неземной (несоветской, инопланетной) свободы и раскованности, майоликового изящества.
То, что затем пародийно начнут воплощать в жизнь Жанна Агузарова и Рената Литвинова, Ахмадулина сочинила (а, может быть, неосознанно воплотила) и сделала своим особым, мгновенно узнаваемым, знаком.
Она была воплощением богемности и новости из её личной жизни уже тогда интересовали больше, чем витиеватые и выспоренные вирши.
То, что она живёт не так, как все и не там, где все (в такой квартире какой ни у кого нет) и с такими известными людьми, что...
Время от времени доходили слухи о её пьянстве, разводах, похождениях...
Кажется, ничего подобного в СССР ни с кем не происходило. Если только с Высоцким...
И чем дальше, тем всё меньше и меньше интересовали стихи, в которых она постоянно эволюционировала в сторону сомнамбулического токования, и всё больше и больше то, что интересует всех.
Хотя, со временем и с наступлением новых времён, и этот интерес утратился и почти угас.

Было очевидно, что знает она больше, чем пишет или говорит.
И из этого умолчания, окруженного кружевным косноязычием, собственно говоря, и рождалась тайна. Тайна человека, живущего своей собственной приватной жизнью и использующей литературу поскольку-постольку.
Де, есть что-то более важное и нужное, чем привычка ставить слово после слова.
Стихи её оказывались для нас зазором допуска в эту зазеркальную жизнь, единственной возможностью причаститься к жизни высших сфер.
Музыкой этих самых сфер. Северным сиянием.
Однако, дверь перед любопытными тут же захлопывалась, не успев и открыться.
Из-под двери продолжал сочиться свет, продолжали проникать приглушённые звуки разговоров и музыки, но дальше двери тебя никогда не пускали.
И это завораживало вдвойне. Особенно в советские времена, когда ничего другого не было.
И никого другого не было, кроме разрешённых звёзд, начисто лишённых манкости – но ровно до того момента, когда они (и мы вместе с ними) переходили в зону приватного существования.
Если понятно о чём я…

Как относиться к новостям о смерти полузабытой увлечённости? Школьной привязанности, которую потерял из вида сразу после школы и о которой даже и не вспомнил, заполняя страницу поиска на Фейсбуке?
Проникнуться, если это возможно, общим духом светлой, мало причастной к горю, печали. Но.
Уходит не эпоха, но эпохи, пласты самого что ни на есть глубокого, из ныне доступных, залегания.
Вымываются и твои собственные, личные пласты и эпохи – так организм теряет воду, испаряющуюся с кожи.
Хотя, с другой стороны, чего ты, вечный школяр, сейчас потерял?
Ведь такие как она никогда не были тебе доступны.
Просто из одной недоступности она переместилась в другую; ещё более недоступную и окончательно невозможную.
Tags: литра, поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 35 comments